– Кэзу, нет! – отчаянно вырвалось у меня.
Брюнет не успел даже коснуться рукояти своего оружия, как Льюис выстрелил ему в спину. Боль пронзила Кэзухиро, его глаза расширились от ужаса, и он сплюнул багровую кровь. Он посмотрел на меня взглядом, полным тоски и решимости.
– Знаешь, если я сейчас этого не скажу, у меня, возможно, никогда больше не будет шанса…
– Не говори, прошу тебя! Ты потеряешь силы и… умрешь! – взмолилась я, чувствуя, как мир рушится вокруг. – Прошу, не делай этого!
Кэзухиро лишь слабо усмехнулся, словно извиняясь за свою слабость.
– Я люблю тебя…
Слезы хлынули из моих глаз, словно прорвавшаяся плотина. Я обхватила Кэзухиро за шею, чувствуя, как его зубы окрашиваются все более темным, зловещим цветом, а жизнь в глазах медленно, но неумолимо угасает.
– Нет, Кэзухиро! Прошу, не засыпай!
Я прижала его к себе, пытаясь удержать ускользающую жизнь. В этот момент раздался мерзкий, торжествующий смех Льюиса.
– Его уже не спасти. Отпусти этот труп.
Я с яростью прикусила нижнюю губу, чувствуя, как боль помогает мне оставаться в сознании. Дрожащей рукой я выхватила из кармана куртки пистолет и направила дуло на Льюиса, который продолжал захлебываться от смеха, не подозревая о надвигающейся расплате. Нажатие на курок. Льюис рухнул на землю, сраженный насмерть. Пистолет выпал из моей ослабевшей руки, звеня, словно погребальный колокол. Это конец.
Продолжение следует…
Кэзухиро
Льюис выстрелил мне в спину. Боль, обжигающая, предательская, расползалась по телу, застилая сознание багровой пеленой. Лицо Юко, еще секунду назад такое родное и близкое, начало расплываться, тонуть в надвигающейся тьме. В голове, словно на бешеной скорости, пронеслась вся жизнь: первый звонок, выпускной, волнение перед гонкой, нежные прикосновения Юко. На губах заиграла слабая, печальная улыбка. Я закрыл глаза, позволяя тьме поглотить меня. Сквозь шум в ушах я слышал лишь отдаленные звуки сирены и полный отчаяния голос Юко. Ее слова, полные мольбы, превратились в неразборчивый гул. Я не помню, как приехали врачи, и были ли они вообще. Я просто провалился в бескрайнюю, холодную бездну забвения.
Но даже в этой бездне я не был одинок. Там, в этом мрачном небытии, всплывали обрывки воспоминаний, словно светлячки в ночи. Я видел лицо матери, полное любви и заботы, слышал смех отца, когда впервые сел за руль карта. Эти воспоминания были моей путеводной звездой, единственным, что удерживало меня от окончательного растворения в пустоте.
И вдруг, сквозь пелену забвения, пробился луч надежды. Я почувствовал тепло, нежное прикосновение к моей руке. Услышал знакомый, до боли родной голос. "Не уходи, пожалуйста, не оставляй меня", – шептала Юко. Ее голос был полон боли, такой же острой и невыносимой, как и моя собственная. Я попытался ответить, сказать ей, как сильно люблю, но слова застревали в горле, превращаясь в невнятный стон.
Я боролся. Боролся изо всех сил, цепляясь за жизнь, за Юко, за воспоминания. И, кажется, тьма начала отступать. Сквозь сомкнутые веки пробивался слабый свет. Я чувствовал, как в мое тело вливается новая жизнь, как кровь снова начинает пульсировать в венах. Это было невероятно тяжело, каждая клеточка моего тела кричала от боли, но я не сдавался.
Но в конечном счете, я рухнул в бездонную тьму, где затерялись все звуки.
Тихий, монотонный гул медицинских аппаратов и приглушенные голоса за стеной медленно вернули меня к жизни. С трудом разлепив веки, я огляделся. Больница? Да, точно. Незнакомые приборы опутывали мое тело, а капельница стояла в вене. Взгляд утонул в стерильно белом потолке. В палату вошла медсестра и тихо ахнула, будто увидела призрака.
— Вы очнулись!
Мои глаза, потускневшие от долгого сна, встретились с ее взглядом. Я с трудом сглотнул ком, пересохший в горле.
— Да…
Голос звучал чужим, хриплым, будто покрытым пылью забытья.
— Где я… Почему я здесь? В какой я стране?
На лице медсестры отразилось удивление, ее длинные ресницы трепетно взметнулись.
— Вы… Вы в Нью-Йоркской больнице имени Хитцена. Вы были в коме.