— А здесь у нас проходят уроки трудового воспитания.
Опытные педагоги. Прекрасное оборудование…
Я начал корчиться и постанывать:
— А-а-а, как больно, как же мне больно…
Мама, перешагивая через меня, тихо процедила сквозь зубы:
— Встань, клоун, не верю!
Так мне был преподнесен первый урок по мастерству актера. Остальные уроки того, как нужно корчиться, чтобы верили, я получил в Москве, в ГИТИСе (Государственном институте театрального искусства).
Там же я узнал о том, что авторство легендарной фразы
«Не верю!» принадлежит не моей маме, а Константину Сергеевичу Станиславскому.
Ленин и Крупская — мои однокурсники
О каких таких друзьях, живущих в соседнем переулке, я сочинил эту студенческую песенку на первом курсе? Все мои друзья жили в соседних комнатах на втором этаже общежития.
Очень немосковский был у нас курс. Совсем не блатной.
На нашем курсе никто не продолжал актерской династии.
Сплошь провинциальные основоположники династии собственной. Было, правда, несколько москвичей — замечательных ребят, которые проводили все свое свободное время с нами.
Адрес нашей общаги — Трифоновская, 45б. Поскольку нравы там царили довольно свободные, то в ходу была такая шутка: «А почему только сорок пять „б“, если б… там значительно больше?»
Всем курсом мы вываливались в девять утра на Трифонову, а если опаздывали, то разбивались на группы по четыре человека и брали такси. Двадцать пять копеек с носа — и за рубчик нас подвозили по бульварам до Никитских ворот, а там — по Герцена налево уже рукой подать до Собиновского переулка.
Перед занятиями по мастерству актера у нас всегда была часовая пауза, которую мы заполняли весьма оригинально.
Два человека становились на шухер — один на лестнице, второй у дверей — и начинались подпольные практические занятия по истории КПСС в лицах.
В 19 аудитории было свое закулисье и небольшая сцена, на которой мы инсценировали даты календаря. Например:
«Ночь перед штурмом Зимнего».
В роли Ленина — Виктор Сухоруков, Крупская — Татьяна Догилева, Керенский — Юрий Стоянов, Лицо от театра — Геннадий Залогин, исполнители массовых сцен (революционные солдаты, матросы и проститутки) — студенты курса.
Мы ни о чем не договаривались заранее. Сценарий импровизировался на ходу.
Витя Сухоруков Ильича играл гениально. Маленький, лысый, с раскосыми глазами, он пародировал все штампы актерской ленинианы от Штрауха и Щукина до Каюрова и Ульянова.
Витька лежал с Таней Догилевой под одеялом. На авансцену выходило Лицо от театра, и Генка с пафосом говорил в зал:
— В ночь перед штурмом Зимнего Ленину, как никогда, хотелось спать. Ничто человеческое ему было не чуждо.
При этих словах Сухоруков-Ленин начинал домогаться Догилевой-Крупской. Под одеялом шла возня. Догилева кричала:
— Володя, только не сегодня! Завтра наши мальчики берут Зимний! Тише, товарищ Ульянов, уберите ручонки. Феликс может услышать.
Лицо от театра торжественно-проникновенным голосом прервало эту пикантную разборку под одеялом:
— «Ленин — человек». Как мало на самом деле мы о нем знаем! Ленин — сын, Ленин — муж, Ленин — отец… — Тут Генка Залогин поперхнулся, он понял, что его с точки зрения исторической правды занесло. — Ленин — друг и товарищ! — поправился он.
Сухоруков подхватывал:
— Гусь свинье не товарищ! Плевать я хотел на этого Железного Феликса! На этого ржавого поляка! На этого стукача! Я хочу тебя! Надежда, я загадал, — вдруг он начинал по-поповски окать, — если ты не отдашься мне, дочь моя, то восстание провалится. Это такая примета.