В это время массовка сама начинала восстание. Драка, крики, стоны… И я в роли Керенского бегаю и кричу:
— Господа, одолжите кто-нибудь лифчик и чулки. Умоляю. Мне по учебнику истории КПСС положено драпать в женском платье!
На авансцене Надежда Константиновна выполняла требования вождя, а Лицо от театра резюмировало:
— Да, сегодня мы перелистнули еще одну неизвестную страничку из жизни Ильича. Он был суеверен. Эта распространенная человеческая слабость была присуща и ему — великому человеку. И кто из летописцев знает: не пойди Надежда Константиновна ему навстречу, чем бы обернулась для истории эта примета?!
Таким образом, когда в аудиторию входили наши учителя — Всеволод Порфирьевич Остальский, Евгения Николаевна Козырева и любимый мой, поистине гениальный педагог Владимир Наумович Левертов, — мы уже были хорошо «размяты» с актерской точки зрения.
Всеволод Порфирович Остальский. Умный, добрый, толстый, смешной. Все время говорил:
— Вы все — мои дети. Здесь нет любимых и нелюбимых. Все вы — мои дети!
И договорился.
Однажды в три часа ночи к нему пришел мой друг и однокурсник латыш Арик под хорошим газом. Почти на бровях. Арик рос без отца. И когда на пороге появился Остальский в трусах, Арик сказал:
— Всеволод Порфирович, усыновите меня! Я хочу быть Арием Всеволодовичем… Папа!
Заплакал и упал.
Евгения Николаевна Козырева.
Знаменитая Медея и исполнительница роли матери в кинофильме «Убийство на улице Данте». Красавица с огромными глазами и невероятным темпераментом.
Показывая, как надо играть любовь, могла запросто сломать стул. Внушала мне, что я по амплуа — герой. Не внушила.
Владимир Наумович Левертов. Великий педагог. Сделал меня актером. Проходят годы. Прибывают понемногу профессиональная свобода и какие-то штампы, которые кое-кто называет мастерством. Но если иногда что-то получается у меня искренне и органично в кадре или на сцене, то именно потому, что был в моей жизни именно этот человек.
С появлением педагогов в аудитории замолкал шум «Октябрьского переворота» и начинались «петельки-крючочки», «верю — не верю» и так далее.
Недавнего исполнителя роли Ленина Витю Сухорукова двадцать минут подряд заставляли продевать воображаемую нитку в ушко воображаемой иголки, а Таню Догилеву — делать бесконечный этюд по физическому самочувствию на тему: «Что такое — холодно?»
Мы же с Залогиным обычно забивались в угол, потому что азы профессии нам давались с трудом…
Никто из нас не читал тогда Солженицына. Импровизируя на тему Октября, мы просто валяли дурака, и, слава богу, на нас не стучали куда следует. А если бы стукнули и если бы Витька Сухоруков не учился продевать нитку в иголку, то, может, и не сыграл бы он Ленина в фильме «Комедия особого режима» по Довлатову. И Татьяна Догилева не стала бы знаменитой актрисой. И, возможно, Илья Олейников делал бы «Городок» с кем-нибудь другим…
Как давно все это было…
В юности.
В 1974 году.
…А в 1975-м я переехал из общежития на частную квартиру стоимостью тридцать рублей в месяц, включая коммунальные услуги. К этому же времени относится начало моего увлечения любительским собаководством. В выходные дни я пропадал на Птичьем рынке недалеко от Таганской площади. Чего там только не продавали! Купить можно было все, что шевелится, бегает и плавает на земном шаре.
Я околачивался преимущественно в собачьих рядах. Всех собак мне было жалко.
Первого моего пса мне продали как той-терьера.
Щенок не рос, остался двадцатисантиметровый в холке, не лаял, а мяукал, и язык не поворачивался назвать его кобелем.
Через два месяца он перекочевал к отцу моей первой жены в Минеральные Воды и там продолжил свою странную породу.
Второго пса мне выдали за «русскую гончую». Три месяца я лечил его от глистов, а потом подарил одному егерю.
Третьим был двухлетний курцхаар, у которого затянулся период полового созревания.
Однажды я пришел из института домой и застал жену сидящей на шкафу. Внизу лаял пес, и глаз у него был какой-то очень весенний.
Курцхаара я отвез обратно на Птичий рынок и подарил двум школьницам из Подмосковья, дав еще и денег на электричку. Как они доехали до дома, не знаю.
Так что благотворительность я понимал очень по-своему: помоги собаке и подари ее другому.
Все же если я пропускал занятия, староста курса Юра Богданов объяснял педагогам мое отсутствие так: