Наступил день съемок песни «1812 год», или «Песни про чуваков, которые слева и справа», как говорили между собой творцы видеоклипа. Сели в автобус.
— Куда едем? — спрашиваю.
— К Казанскому собору, — отвечают.
Снимать про Багратиона и Милорадовича у собора Казанской Божией Матери? Ну, думаю, Щукину и Медведю виднее…
Приезжаем. Нас поджидает машина «Ленэнерго» с телескопической вышкой для ремонта уличного освещения. Ее Саши Медведя дружбан за бутылку пригнал. Машину паркуют посредине между двумя памятниками. Медведь с камерой залезает в «люльку», и водитель поднимает его на высоту метров десять. А Леша Щукин — внизу. Руководить будет. «Постановку ставить». У обоих милицейские рации для переговоров друг с другом. Солидно подготовились.
Леша мне говорит:
— Ты — слушаешь фонограмму. Когда будут слова, что слева Милорадович, грустно так чапаешь к левому памятнику, а когда про то, что справа Багратион, — в противоположную сторону. Он посмотрел на вышку и сказал по рации Медведю: — Саня, когда Стоян пойдет налево, наезжаешь камерой на фамилию памятника, там должна быть табличка. То же самое — с правым. Ну, как договаривались. Поехали!
А народу собралось у Казанского немало. Съемка все-таки.
— Пишем! — командует Леха.
Зазвучало вступление. Пошли слова: «Слева, на флешах, в созвездии костров — Милорадович…» Иду к левому памятнику. Щукин кричит Медведю:
— Саня, наезжай на памятник!
Вероятно, Саня по команде трансфокатором приблизил к себе памятник и наконец-то узнал, что за мужик с эполетами стоит на постаменте. Я слышу его голос по рации:
— Леха, фигня получается. Это Кутузов!
— А справа кто?
— Ща посмотрю.
Медведь использует камеру как бинокль и поворачивает ее направо.
— А там вообще Барклай де-Толли!
…Как вы понимаете, этот съемочный день был у нас рекордно коротким, а наличные затраты минимальными — бутылка водки.
Действительно, дешево сняли.
Раз в неделю Кирилл спрашивал меня:
— Ты еще не ушел из театра?
— Нет.
— Все равно уйдешь. Твое дело — телевидение.
Он мог позвонить мне в два часа ночи:
— Давай покидаем!
«Кидать» — значит обмениваться идеями по передаче.
И мы кидали…
Он заставлял меня быть одновременно репортером, журналистом, сценаристом, режиссером, ведущим. Но больше всего приучал к телевизионной режиссуре.
Иногда он приходил на монтаж за час до выхода передачи в эфир начитывать закадровый текст и говорил:
— Я потерял бумажки. Но ничего, я все помню.
Я знал, что это неправда, что он устал и текст попросту не написан. Кира брал микрофон и начинал наговаривать под картинку. Как правило, это выливалось в блестящую эмоциональную импровизацию.
Журналист божьей милостью, эрудит, умница, трудяга.
Огромного роста, с открытой улыбкой, ранимый, заводной, отходчивый, не знающий чувства зависти. И по сей день почти в одиночку везущий свой телевизионный воз.
В 1993 году он часто говорил нам с Ильей:
— Вам нужно делать свою передачу. Я договорюсь об эфире на нашем канале. Делайте, делайте.
И мы сделали. Только на другом канале. На Российском.
Но если бы не было «Адамова яблока», не было бы и «Городка». Я не забываю об этом.
Не умереть от смеха!
Никто уже не помнит, когда с композитором Владимиром Горбенко случился первый неконтролируемый приступ нездорового смеха при виде артиста Юрия Стоянова.
В 1962 году во время Карибского кризиса Владимир проходил срочную службу в военном оркестре на Кубе. За сто лет до этого там же, в Гаване жил великий поэт Хулиан дель Касаль. Его перу принадлежат в том числе и такие строки:
Поэту было 30 лет, когда за ужином кто-то из друзей рассказал ему анекдот. Он рассмеялся, но естественная, казалось бы, реакция на репризу переросла у него в тяжелый приступ непрерывного смеха и закончилась летально. Хулиан в прямом смысле слова «умер с улыбкой на лице»…
Владимир Горбенко, по молодости лет слишком буквально понял название Острова свободы и завязал бурный роман с одной кубинкой. Возможно, «синдром Хулиана дель Касаля» передался ему от нее известным путем. (Типун мне на язык!)