Помню, стоим на сцене в поселке Барда в Пермском крае. Ужасное местечко. Народ (в основном) — выпимши.
Сцена — грязная. Звук — омерзительный. Хороший концерт смотрелся бы там очень неорганично, поэтому и наш прошел соответственно реалиям. В финале — поклон. Я кланяюсь, улыбаюсь и цежу сквозь зубы:
— Боже, как стыдно! Как же стыдно!
А Илюша тоже улыбается и, не меняя выражения лица, отвечает:
— Все нормально, Юрик! Ты здесь на один день, а они на всю жизнь!
Ближе к левой от зрителя кулисе неизменно стоял наш аккомпаниатор Саня Ключев. Он наяривал на своей старенькой «Ямахе» мелодии из «Городка» и был единственным человеком в нашей компании, который улыбался искренне. Он обожал гастроли. И чем хуже и тяжелей была поездка, тем лучше было его настроение. Он был рожден для эвакуаций.
Его легко было представить с вещмешком и котелком в руках на крыше вагона поезда, едущего в тыл.
Содержимое его карманов требует отдельного описания. У него всегда были при себе: спички, соль, бульонные кубики, моток проволоки, изолента, кусковой сахар, китайский нож, анальгин, сода, обрывки газет с кроссвордами, яйцо, сваренное вкрутую, кипятильник и маленькая бутылочка с соусом сацебели.
Все это в его карманах давилось, перемешивалось и образовывало некую смесь, которая какой-нибудь голоднойbночью заливалась кипятком и предлагалась всем окружающим. В этот бульон, который одновременно и создавал, и снимал изжогу и головную боль вследствие смешанных ингредиентов, он крошил отварное яйцо и произносил свое коронное:
— И — связать я-и-ч-ком!!!
Ключев — коренной ленинградец. Не помню, чтобы он матерился. Доброжелательный, солидный, внешне — похож на Чаплина без грима. Седые волосы аккуратно зачесаны, усики подстрижены, весь такой маленький, но солидный.
Чарльз Спенсер. Это когда трезвый. А как тяпнет — это уже Чаплин в гриме. Просто — Чарли. Но об этом позже.
Все свои знания Ключев черпал из справочников, газет, радио и из телика. Все они перемешивались в его голове, как содержимое его карманов, и превращали Сашку в носителя странных и бесполезных знаний, а нас — в заложников его бесконечного и бессмысленного монолога. Он был противоречивым, как Интернет, до которого, у него, слава богу, руки не дошли. Илюша любил вздремнуть под его трындеж.
Во время какого-нибудь долгого переезда Илья говорил:
— Ключев, давай начинай.
— Что начинать?
— П…ть.
— Про что?
— Про все.
И Ключев начинал:
— Значит так, Илья Львович. Из последнего: есть вероятность, что Ангела Меркель на самом деле — дочь Гитлера!
— Не п…ди!
— Я переадресую вашу просьбу, Илья Львович, немецким историкам и архивариусам.
— Меняй пластинку, Ключев. Только потише и помонотонней давай!
И Ключев почти шепотом продолжает:
— Тогда — КВН. Выпуск от двадцать девятого декабря. Высшая лига. Финал. Сборная Пятигорска, РУДН и «Парма».
Идут нога в ногу. Александр Васильевич объявляет конкурс капитанов. Звучит музыкальная заставка. — Дальше Ключев поет:
Потом там идет припев:
И два часа Ключев без остановки, пошагово, покадрово и дословно продолжал под Илюхин храп «транслировать» нам КВН.
Как-то прилетели мы в Норильск. Едем из аэропорта в город. На улице минус 40. Местный администратор рассказывает:
— Эта дорога на костях построена. Буквально на костях зэков… У нас тут, если увидят, что машина на обочине стоит, сразу все останавливаются и спрашивают — не случилось ли чего? Потому что на таком морозе — пятнадцать минут и труп!
И тут Ключев говорит:
— Прошу прощения. Я как раз по поводу остановки. Нельзя ли притормозить на пару минут? Необходима физиологическая пауза, а то у меня сейчас днище прорвет. Sorry!
Я спрашиваю:
— А потерпеть никак?
— Юрий Николаевич, никак! Я уже пытался отвлечься — вспомнил Рахманинова, этюд-картину соль минор и две большие сцены из «Судьбы человека» с Бондарчуком… но все! Наступает дедлайн… Дверь откройте быстрее!