К половине девятого собрали все сорок восемь подписей. В сумерках зал тонул в клубах дыма, по углам сидели люди, время от времени кто-то из присутствующих кашлял. Оливейра вознамерился выйти на улицу, но управляющий был суров и непреклонен. Трое последних пациентов потребовали изменений в режиме питания (Феррагуто сделал знак Куке, чтобы она это записала, еще чего не хватало, питание в их клинике должно быть безупречным) и смерти собаки (Кука соединила пальцы и потрясла рукой — типично итальянский жест, а Феррагуто озадаченно встряхнул головой, глядя на управляющего, который выглядел смертельно уставшим и прикрывался от него сборником кондитерских рецептов). Когда вошел старик с голубкой на ладони, которую он тихонько гладил, убаюкивая, возникла продолжительная пауза — все смотрели на неподвижную голубку на ладони больного, и было почти жаль, когда ему пришлось прервать ритмичные движения, которыми он гладил спинку голубки, чтобы взять авторучку «бироме», протянутую Реморино. Вслед за стариком под руку вошли две сестры и с порога потребовали смерти пса, а также улучшения условий содержания. Реморино, услышав про собаку, рассмеялся, Оливейра же, чувствуя, что у него онемела рука, встал и сказал Травелеру, что пойдет немного пройтись и сейчас же вернется.
— Вам следует остаться, — сказал управляющий. — Вы свидетель.
— Я буду здесь, в доме, — сказал Оливейра. — Посмотрите закон Мендеса Дельфино, он это предусматривает.
— Я с тобой, — сказал Травелер. — Мы вернемся через пять минут.
— Вы должны присутствовать, когда мы будем ставить печать, — сказал управляющий.
— Мы придем задолго до того, — сказал Травелер. — Иди сюда, старик, с этой стороны вроде и есть та дверь, которая ведет в сад. Какое разочарование, тебе не кажется.
— Единодушие всегда, утомительно, — сказал Оливейра. — Ни один не пошел наперекор. А как они все насчет смерти собаки. Давай сядем у фонтана, вода окажет на нас очистительное воздействие.
— Она воняет бензином, — сказал Травелер. — И правда, весьма очистительное.
— В самом деле, а чего мы ждали? Ты же видишь, в конце концов все подписали, между ними и нами нет никакой разницы. Абсолютно никакой. Нам здесь будет здорово.
— Это-то конечно, — сказал Травелер. — Но разница есть, они все в розовом.
— Посмотри, — сказал Оливейра, показывая на верхние этажи. Было уже почти совсем темно, и в окнах второго и третьего этажа зажигали и гасили свет через равные промежутки времени. В одном окне свет, в другом темно. Потом наоборот. Весь нижний этаж освещен, верхний в темноте. Потом наоборот.
— Ну, пошло-поехало, — сказал Травелер. — Подписи-то собрали, да теперь швы стали видны.
Они решили выкурить по сигарете около радужной струи фонтана, разговаривая ни о чем и глядя, как зажигают и гасят свет. Тогда-то Травелер и заговорил о переменах, а когда он замолчал, то услышал, как Орасио тихонько смеется в темноте. Он снова заговорил, потому что хотел определенности, но не знал, как сформулировать главное, — слова и понятия ускользали.
— Мы как два вампира, которых соединяет одна и та же кровеносная система, вернее, разъединяет. Иногда нас двоих, а иногда и троих, не будем себя обманывать. Я не знаю, когда это началось, но это так, и не надо закрывать на это глаза. Я думаю, мы и сюда-то явились не потому, что нас привел директор. Проще было оставаться в цирке с Суаресом Мелианом, там мы знаем нашу работу и нас ценят. Нет, надо было притащиться сюда. Всем троим. Я виноват больше всех, но я не хотел, чтобы Талита думала, будто… И в результате решил, что если оставить тебя в стороне от всего этого, то я буду от тебя свободен. Вопрос самолюбия, сам понимаешь.
— И в самом деле, мне совершенно незачем принимать это предложение. Вернусь в цирк, а лучше мне вообще уехать. Буэнос-Айрес большой. Я тебе уже как-то говорил.
— Да, но ты уедешь после этого разговора, то есть сделаешь это из-за меня, а я как раз этого и не хочу.