— Тогда объясни мне, что ты имел в виду, когда говорил о переменах.
— Почем я знаю, как только я пытаюсь это объяснить, все окончательно покрывается туманом. Вот посмотри, что получается: пока я с тобой, нет проблем, но как только я остаюсь один, у меня такое ощущение, что ты давишь на меня, сидя, например, в своей комнате. Помнишь тот день, когда ты попросил у меня гвозди? Талита это тоже чувствует, она смотрит на меня, а мне кажется, что ее взгляд предназначен тебе, и, наоборот, когда мы втроем, она почти не обращает на тебя внимания, будто тебя и нету. Я думаю, ты и сам все это чувствуешь.
— Да. Давай дальше.
— Это все, и потому мне бы не хотелось, чтобы ты сжег мосты и остался один. Было бы лучше, если б ты решил это сам, я поступаю по-дурацки, поднимая этот вопрос, потому что не оставляю тебе свободы выбора и вынуждаю тебя смотреть на вещи с точки зрения ответственности, а это полная фигня. Этика в данном случае состоит в том, чтобы отдать свою жизнь другу, а я с этим согласиться не могу.
— А-а, — сказал Оливейра. — То есть ты меня не отпускаешь, а сам я уйти не могу. Ситуация слегка напоминает розовые пижамы, тебе не кажется?
— Может, и так.
— Посмотри, как интересно.
— Что именно?
— Свет погас одновременно везде.
— Наверное, поставили последнюю подпись. Клиника перешла в руки директора. Да здравствует Феррагуто.
— Я думаю, теперь, чтобы сделать всем приятное, он прибьет собаку. Просто невероятно, до чего они все против нее ополчились.
— Они не ополчились, — сказал Травелер. — Здесь тоже, бывает, страсти кипят, но на первый взгляд причин не видно.
— У тебя потребность в радикальных решениях, старик. Со мной такое тоже было, но потом…
Они прошлись по саду с большой осторожностью, поскольку было уже совершенно темно, а расположения цветочных клумб они не запомнили. Когда почти у самого входа они наткнулись на площадку, расчерченную классиками, Травелер тихонько рассмеялся и стал перепрыгивать из клетки в клетку. В темноте фосфоресцирующие мелки слегка светились.
— В один из ближайших вечеров я тебе расскажу про тот берег. Мне не очень хочется, но, по всей вероятности, это единственный способ расправиться с собакой, скажем так.
Травелер выскочил из последнего квадрата классиков, и в этот момент окна второго этажа разом зажглись. Оливейра, который собирался что-то добавить, посмотрел на выступившее из тени лицо Травелера, и за ту секунду, что горел свет, прежде чем погаснуть снова, он с удивлением увидел, что оно искажено гримасой, странным оскалом (от латинского rictus, судорога рта: когда губы сводит таким образом, что это похоже на улыбку).
— Насчет расправы с собакой, — сказал Травелер. — Не знаю, заметил ли ты, фамилия главного врача Овехеро, что означает овчар. Такие-то дела.
— Но ведь не это ты собирался мне сказать.
— Смотрите-ка, уж кто бы жаловался на умолчания и эзопов язык, — сказал Травелер. — Конечно, не это, но теперь уже не важно что. Об этом не стоит говорить. Если тебе так хочется попробовать… Но что-то мне говорит, поезд уже ушел, че. Пицца остыла и незачем снова за нее браться. Пойдем лучше включаться в работу, все-таки развлечение.
Оливейра не ответил, и они вернулись в зал сделки века, где управляющий и Феррагуто пропустили уже не одну рюмку. Оливейра тут же решил от них не отставать, а Травелер сел на диван рядом с Талитой, которая с сонным видом читала какую-то книгу. Как только была поставлена последняя подпись, Реморино убрал с глаз долой и список, и больных, присутствовавших на церемонии. Травелер заметил, что управляющий распорядился погасить люстру и оставил включенной только настольную лампу; все тонуло в мягком зеленоватом свете, а общий тон разговора стал тихий и довольный. Он услышал, как обсуждаются планы насчет потрошков по-женевски в каком-нибудь ресторанчике в центре города. Талита захлопнула книгу и сонно посмотрела на него, Травелер погладил ее по голове и почувствовал себя лучше. В любом случае думать о потрошках в этот час и в такую жару было нелепо.
(-69)
52
Потому как в действительности-то он ничего не мог рассказать Травелеру. За какую ниточку ни потяни, волокно тянулось и тянулось, метры волокна, волокнистость, мыслеволокно, волокнокручение, волокно-укрытие, волокнотомия, сливковолокно, волокнокопание, волокнобичевание, волокнопереливание и так до тошноволокна, но распутать клубок все равно не удавалось. Необходимо было как-то внушить Травелеру, что все рассказанное надо понимать не в прямом смысле (но тогда в каком?) и в то же время что это не является ни фигурами речи, ни аллегорией. Существует непреодолимая разница уровней восприятия, которая не имеет никакого отношения ни к умственным способностям, ни к степени информированности, — одно дело играть с Травелером в разные занятные игры или спорить о Джоне Донне, такие вещи происходят в одинаковой системе понятий; и совсем другое — быть чем-то вроде обезьяны среди людей, хотеть быть обезьяной по причинам, которые даже сама обезьяна объяснить не в состоянии, попытайся она это сделать, поскольку разумных причин для этого нет, и именно в этом ее сила, а отсюда и все остальное.