— Довольно, хватит. Орасио никогда мне этого не простит, даже если он уже не влюблен в Полу. Это же смешно, восковая куколка из рождественской свечки, хорошенькая зеленая восковая куколка, как сейчас помню.
— Люсия, я никогда бы не подумал…
— Он никогда меня не простил бы, хотя мы об этом ни разу не говорили. Он знал про это, потому что увидел куколку, утыканную булавками. Он бросил ее на пол и растоптал ногами. Он не знал, что так еще хуже, это увеличивает опасность. Пола живет на улице Дофин, он ходил к ней почти каждый вечер. Он не рассказывал вам о зеленой куколке, Осип?
— Очень возможно, — сказал Осип враждебно, не скрывая раздражения. — Вы же все сумасшедшие.
— Орасио говорил о новом порядке, о возможности обрести другую жизнь. Он всегда имел в виду смерть, когда говорил о жизни, это было неизбежно, и мы всегда над этим смеялись. Он сказал, что спит с Полой, и я поняла, он считает, что мне не стоит обижаться или устраивать ему сцену. На самом деле, Осип, я не так уж сильно была обижена, я тоже могу переспать с вами хоть сейчас, если бы мне захотелось. Это трудно объяснить, речь не идет об измене или о чем-то таком, Орасио всегда ужасно злится, когда слышит такие слова, как измена, обман. Должна сказать, как только мы познакомились, он сразу же сказал, что не берет на себя никаких обязательств. Я сделала куколку, потому что Пола вторглась в мою комнату, это было уже слишком, она могла украсть мою одежду, надеть мои чулки, пользоваться моими румянами, давать молоко Рокамадуру.
— Но вы же сказали, что не были с ней знакомы.
— Она была в Орасио, какой вы глупый. Глупый, глупый Осип. Бедный Осип, такой глупый. Она была в его куртке, в меховом воротнике, вы видели, у него куртка с меховым воротником. И Пола была там, когда он входил, в том, как он смотрел, и когда Орасио раздевался, вон там, в углу, и когда мылся вон в той лоханке, видите ее, Осип, от его кожи исходила Пола, я видела ее рядом с ним, словно призрак, и едва удерживалась, чтобы не заплакать, я думала о том, что меня в комнате Полы нет, что Пола никогда не найдет меня ни в волосах, ни в глазах, ни на коже Орасио. Не знаю, почему так вышло, но, как бы то ни было, мы любили друг друга. Не знаю, почему так вышло. Потому что я не умею думать, и он презирает меня за это, наверное, поэтому.
(-28)
28
На лестнице слышались шаги.
— Может, это Орасио, — сказал Грегоровиус.
— Может быть, — сказала Мага. — А может, часовщик с седьмого этажа, он всегда поздно приходит домой. Бы не хотите послушать музыку?
— В такой час? Ребенок может проснуться.
— Нет, мы поставим пластинку и сделаем совсем тихо, квартет звучит так еще лучше. Можно сделать так тихо, что будет слышно только нам, давайте попробуем.
— Это не Орасио, — сказал Грегоровиус.
— Не знаю, — сказала Мага, зажигая спичку и глядя на груду пластинок, сложенных в углу. — Может, он сидит под дверью, такое не раз бывало. Он иногда дойдет до дверей и вдруг передумает. Включите граммофон, вон там белая розетка, рядом с камином.
Стоя на коленях рядом с граммофоном, похожим на обувную коробку, Мага ощупью поставила в темноте пластинку, обувная коробка тихо загудела, и далекий аккорд послышался так близко, что можно было достать рукой. Грегоровиус стал набивать трубку, все еще немного шокированный. Ему не нравился Шёнберг, но дело было не в этом, ночь, больной ребенок, все это как-то за гранью. Вот именно, за гранью. Какой же он идиот. С ним иногда случались подобные приступы, когда некий порядок вещей мстил ему за то, что он его не соблюдал. Мага лежала на полу, головой почти что в обувной коробке, и, казалось, спала.
Время от времени слышалось хриплое дыхание Рокамадура, но Грегоровиус погрузился в музыку, поняв, что может уступить и дать увести себя, не противясь, и на мгновение стать этим давно умершим и похороненным уроженцем Вены. Мага курила, лежа на полу, ее лицо раз или два выступило из темноты, глаза были закрыты, волосы упали на лицо, щеки блестели, будто она плакала, но вряд ли она плакала, глупо думать, что она могла плакать, скорее она в раздражении кривила губы, услышав глухой удар в потолок, еще раз и еще. Грегоровиус вздрогнул и чуть было не закричал, почувствовав, как ее рука сжимает ему щиколотку.
— Не обращайте внимания, это старик с верхнего этажа.
— Но нам и самим-то едва слышно.
— Это трубы, — загадочно сказала Мага. — Все идет по ним, у нас уже так было несколько раз.
— Акустика — удивительная наука, — сказал Грегоровиус.