— Но мы оба здесь, — не сдавался Рональд. — Справа или слева — неважно. Мы оба видим Бэбс, и все слышат, что я говорю.
— Твои примеры годятся только для маленьких детей, сын мой, — снисходительно сказал Грегоровиус. — Орасио прав, то, что ты считаешь реальностью, ты можешь только принять. Самое большее, что ты можешь сказать: «Я мыслю…» — этого нельзя отрицать, если не идти на заведомый эпатаж. Но «…следовательно, существую» — это полный провал, хотя это выражение вроде бы всем известно.
— Не строй из себя специалиста-теоретика, — сказал Оливейра. — Давайте говорить как любители, каковыми мы и являемся. Остановимся на том, что Рональд так проникновенно называет действительностью, полагая, что она едина. Ты продолжаешь думать, что есть только одна действительность, Рональд?
— Да. Я готов согласиться, что ощущаю и понимаю ее иначе, чем Бэбс, и что действительность Бэбс отличается от действительности Осипа и так далее, в последовательности. Но ведь существуют разные мнения о Джоконде или о салате из листьев цикория. А реальность — она такая, какая есть, и мы существуем в ней, воспринимая ее каждый на свой лад, но находясь в ней.
— Единственное, о чем стоит говорить: как воспринимает ее каждый из нас, — сказал Оливейра. — Ты исходишь из предпосылки, что существует некая реальность, потому что мы с тобой сидим и разговариваем в этой комнате, этой ночью и потому что мы с тобой знаем, что через час с небольшим здесь произойдет некое событие. От этого ты чувствуешь уверенность чисто онтологического плана, как мне кажется; ты совершенно уверен в себе самом, ты твердо стоишь на своем и уверен в том, что тебя окружает. Но если бы ты одновременно мог ощущать эту реальность с моих позиций или с позиций Бэбс, если бы ты мог стать вездесущим, ты понимаешь меня, то есть ты был бы в этой комнате там, где нахожусь я, со всем тем, что я из себя представляю, и тем, чем я был раньше, и со всем тем, что представляет из себя Бэбс, и тем, чем она была раньше, ты бы, возможно, понял, что твой дешевый эгоцентризм не дает тебе ни малейшего представления о том, что есть настоящая реальность. Он дает тебе только веру, основанную на страхе, необходимость утверждать то, что тебя окружает, чтобы тебя не затянуло в водоворот, выбраться из которого можно бог знает где.
— Мы очень разные, — сказал Рональд, — я это прекрасно знаю. Но у всех у нас есть какие-то внешние проявления. Мы с тобой смотрим на эту лампу и, наверное, видим не одно и то же, но мы также не можем быть уверены, что мы видим разное. Лампа все равно лампа, какого черта.
— Не кричи, — сказала Мага. — Я сварю еще кофе.
— Создается впечатление, — сказал Оливейра, — что мы идем по старым следам. Точно робкие школяры, вновь и вновь приводим запылившиеся аргументы, в которых нет ничего интересного. И все это, дорогой Рональд, потому, что мы рассуждаем диалектически. Мы говорим: ты, я, лампа, действительность. Сделай шаг назад, прошу тебя. Давай, это не так уж трудно. Слова исчезают. Лампа — это сенсорный возбудитель, не более того. Еще один шаг назад. То, что ты называешь своим видением, и этот сенсорный возбудитель вступают в необъяснимые отношения, поскольку для того, чтобы объяснить их, надо снова сделать шаг вперед, а тогда все полетит к черту.
— Но эти шаги назад означают возвращение биологического вида к исходной точке, — сказал Грегоровиус.
— Да, — сказал Оливейра. — В этом-то и состоит самая большая проблема: то, что ты называешь видом, — совершает ли он поступательное движение вперед, или, как считает, кажется, Клагес, в какой-то момент этот вид пошел по ложному пути.
— Без языка нет человека. Без истории нет человека.
— Без преступления нет убийцы. У тебя нет никаких доказательств, что человек мог быть другим.
— Но у нас не так плохо получилось, — сказал Рональд.
— А с чем ты сравниваешь, когда говоришь, что получилось не так плохо? Почему же тогда мы вынуждены выдумывать Эдем, почему живем в постоянной тоске по потерянному раю, создаем утопии, планируем будущее?
Если бы червяк мог думать, ему, наверное, тоже казалось бы, что у него все не так уж плохо. Человек хватается за науку, как за якорь спасения, хотя никто толком не знает, что это такое. Разум, через речь, выстраивает здание наших представлений, которое нас устраивает, такое прекрасное и ритмически организованное, как картины эпохи Возрождения, и ставит нас в центр этой композиции. Несмотря на всю свою любознательность и неудовлетворенность, наука, то есть разум, начинает с того, что успокаивает нас. «Ты здесь, в этой комнате, с твоими друзьями, вокруг лампы. Не бойся, все хорошо. А теперь посмотрим: какова природа этого светящегося явления? Ты уже знаешь, что такое обогащенный уран? Тебе нравятся изотопы, тебе известно, что мы выплавляем золото из свинца?» Все это так здорово, что голова кружится, но только если при этом мы сидим в удобном кресле.