Баронесса приносит фотографию через пять минут. На обратной стороне — знакомая надпись его рукой. Что написано? А что пишут на обратной стороне фотографии, которую отсылают любимой девушке письмом на расстояние в 700 километров? Глупости пишут, в случае Теодора это, конечно же, милая глупость с претензией.
Он глубоко и облегченно вздыхает, а затем улыбается в ответ на вопрос в глазах Баронессы.
— Все в порядке, — говорит он и сопровождает свои слова маленькой приязненной гримаской, подсмотренной им у самой Баронессы.
— Почему ты меня передразниваешь? — смеется она.
— Я не передразниваю, я тебя представляю. Это театр одного актера и одного зрителя.
— Ладно, — соглашается Баронесса.
А Теодора огорчает новое подозрение. Неужели — его сокурсница? Эту фотографию видел он у нее закладкой в «Игре в бисер» Германа Гессе. Нет, нет, она была вместе с ним в партии трех дней и ночей. Раз в деле нет ничего о партии — значит, не она. Где же еще я успел пристроить свой лик? Впрочем, если не Баронесса (жена) и не «Игра в бисер» (духовная общность и плохо скрываемая симпатия тех лет), то не так уж это и важно.
Теодор еще раз глянул на фотографию и вздохнул. Хорошая фотография, не фотография, а сексуальный таран. Старший лейтенант Громочастный на его студенческую фотографию посмотрел быстро и безучастно.
— Да, старовата. Говоришь, хорошо работает? Не посылайте к нему нашего фотографа. Скажите там, в конторе его, — пусть повесят на Доску Почета, копию — нам.
Дальше была еще одна знакомая Теодору фотография.
Пара невинных анекдотов, по поводу которых капитан Громочастный только скроил пренебрежительную гримасу в ответ на вопрос лейтенанта Пронина: «В работу?»
— Людям нужна отдушина, нечего по пустякам устраивать балаган. Начнет нервничать, меньше внимания уделять работе или, того хуже, закусит удила. Зачем? Как продвигается оборонный проект?
— Похоже, сдадут в срок.
— Ну, и все. Закрыли вопрос.
Ага, а вот и одно из его стихотворений тех лет. Оно написано под влиянием «Осени патриарха» Маркеса. Эта книга тогда понравилась ему едва ли не больше «Ста лет одиночества». Стихотворение называлось «Давайте слушать ее смех».
Стихотворение Теодору на сей раз не понравилось. Ему показалось, что в нем слишком много пафоса. Перехлеста. Отстраненности. Равнодушия чужестранца. Праведности стороннего наблюдателя. Перечесть «Осень патриарха»? Не стоит. Книга вибрировала в предперестроечной атмосфере. Не обернется ли для него теперь ее тогдашняя острота далекой латиноамериканской странностью, переходящей в нелепость. Не вызовет ли она в нем, теперешнем, ту скучливую реакцию, которую видел он столько раз на лицах жителей Еврейского Государства, когда еще свеженьким репатриантом увлекался рассказом о противостоянии личности и тоталитарной системы? Власть, диктатор? Но кто же станет слушать этого диктатора или выполнять его приказы? — было написано недоумение на лицах. И смущенный Теодор умолкал.
Громочастный посмотрел на это стихотворение равнодушно, пришпилил к делу на всякий случай.