— Да, пожалуй, — согласился Борис. — Надо бы ему показать страну нашими глазами, рассказать историю.
— Объяснить, почему мы здесь, а не там, — поддержал Теодор. — В общем, шаблонный курс молодого бойца для начинающих сионистов. Не выдумаем же мы для него какой-то особой программы.
— Резонно, — согласился Аркадий и замолчал. Борис с Виктором согласно кивнули головами, и женщины не возражали.
Виктор напомнил, как во время их первой встречи спросил Серега, шутя и с легким прищуром, болтая тапочкой:
— А нет ли в вашем сионизме привкуса… э-э-э… сегрегации и апартеида?
— Апартеид и сегрегация, — отвечал тогда без подготовки Борис (Серега не мог знать, что он подвел ему оседланного коня и даже помог попасть ногой в стремя), — всегда вокруг нас. Мы, например, не тащим к себе в дом первых встречных с улицы (Серега поежился), а принимаем у себя друзей (Серега приободрился). И почему, например, сибирская нефть должна принадлежать одной России? («Ага, — подумал Серега, — вот какой оборот!») Сокровища земных недр — достояние всего человечества. Я и в этом усматриваю проявление сегрегации. Это нефтяной апартеид и углеводородная сегрегация.
— Завтра же и повезу его на Голаны, — с энтузиазмом сказал Теодор. — Поедем вдвоем, чтобы не отвлекался на разговоры, на женщин.
Серега по приобретенной им в Африке привычке утром любил поспать, тем более что Электрическая компания не посягала больше на его время и не распинала с утра пораньше на очередном высоковольтном столбе. По этой причине забрать Серегу с улицы Жаботинского в Рамат-Гане, где он заночевал у пожилой пары агентов российских спецслужб (он еще не подобрал себе квартиру в Шхунат-Бавли), удалось только в 10 часов утра, хотя Теодор намекал, что в такое дальнее путешествие неплохо бы выехать часов в семь, если не в шесть. Он заметил, что из окна на 3-м этаже их провожали две пары глаз, показавшихся ему немного испуганными. Серега перехватил взгляд Теодора.
— Мы их используем только для ночевок, — пояснил Серега, — хорошие, в общем-то, люди. Бздливые немного, но это можно понять — при Сталине жизнь начинали.
Мимо рамат-ганских небоскребов, мимо центрального тель-авивского вокзала, такого приземистого, что ему, кажется, не то что небо, а и почву скрести утомительно, они съехали на приморское шоссе, но съехали из-за ошибки Теодора, лелеявшего уже вдохновение для предстоящей речи, не в ту сторону, а по Теодоровой привычке езды домой — на юг вместо севера. Пришлось разворачиваться у центра Азриэли, и Теодор, раз уж случилась ошибка, показал Сереге рисунок Рами Меири на стене училища «Макс Файн» — смешной человечек, раздирающий себе пасть пальцами.
— Это и у нас в России умеют, — заметил Серега.
Приморское шоссе было совершенно свободно в субботнее утро. Может быть, поэтому Теодор опять ошибся и закатил в Герцлию, взяв не ту полосу. Но и отсюда он выбрался довольно скоро, и теперь уже ничего не мешало ему добраться до поворота на Зихрон-Яаков. Первым делом Теодор решил заехать в Тверию, показать Сереге Генисаретское озеро, где Йешуа из Назарета основал экономичный рыбный промысел и ходил по воде, как по асфальту. Всегда лучше начать с уважения к культурным традициям гостя, решил Теодор, хотя Серега, судя по всему, окончил школу КГБ в то время, когда там христианские ценности проходили с критическим уклоном. Но, может быть, отзывали Серегу из Африки на курсы повышения квалификации, Теодор тактично не стал осведомляться. Во всем, что касается религии, считает он, лучше всего принимать театральную позу благородной почтительности, которую оказывают друг другу при встрече в русском фильме два французских дворянина в шляпах с перьями и при шпагах: глубокий поклон, при котором кончики