— нейтрализация средств ПВО вокруг стратегических объектов;
— борьба с противотанковыми управляемыми снарядами;
— средства разрушения подземных стратегических объектов (до 50 метров в глубину).
Не сомневаюсь, что наше сотрудничество послужит взаимному процветанию и делу мира во всем мире.
Искренне ваш
Издатель
— Как думаешь, Пронин, распустит хвост Теодор? Сыграет «Мурку»? — спросил полковник Громочастный и сделал нетерпеливый жест рукой, означающий, что он не ждет ответа на вопрос. Полковник не любил гадать на кофейной гуще, он предпочитал действовать и анализировать результаты предпринятых им шагов. — Ни в коем случае не предлагать денег, — добавил он. — Хвалить! Восхищаться! Теодором, его друзьями, женой, домом, подвигом народа, вернувшегося на свою историческую родину, осушившего малярийные болота, возродившего древний язык (медицину не трогайте — могут заподозрить подвох), в общем — всем этим еврейским курятником в пустыне у моря… Сыграет, сыграет Теодор «Мурку».
Теодор по получении письма был польщен чрезвычайно и даже пожалел, что сжег бумаги из своего досье. Смущал его только взгляд Баронессы, в котором читалось сомнение.
— Домашняя контрразведка, — пробурчал он.
ПУТЕШЕСТВИЕ В ИЕРУСАЛИМ
Следующий этап в деле просвещения Сереги взял на себя Борис. Привитие сионистских ценностей к подгнившему стволу марксизма-ленинизма — задача нетривиальная, но решаемая. Испробовано, работает. Немного строгости, капелька пафоса и личный пример. Невзирая на протесты Сереги, Борис объявил ему, что приедет к восьми часам и будет гудеть из автомобиля, пока либо не сбегутся все соседи, либо Серега не выйдет. Серега вышел без пяти восемь, взглянул без всякого энтузиазма на поэтический профиль Бориса и хотел улизнуть на заднее сиденье, чтобы доспать по дороге в Иерусалим, но Борис распахнул перед ним правую переднюю дверь и сказал сурово и отрывисто, что дорога на Иерусалим чрезвычайно красива и изобилует многочисленными историческими памятниками борьбы еврейского народа за свою независимость и свободу. Серега вздохнул и сел на переднее сиденье с мрачной готовностью узнать все про борьбу и независимость еврейского народа.
— Привязной ремень! — напомнил ему Борис.
— Да у нас в Димоне… — начал было возражать Серега.
— Штраф ты платишь! — не стал дожидаться Борис Серегиных сентенций насчет порядков в Димоне.
«И в России тоже…» — хотел добавить Серега, но махнул рукой и пристегнулся.
И снова — рамат-ганские небоскребы, гордый блеск их в душе Бориса собирается как в зеркальной параболе и, сконцентрированный в его взгляде, брошенном на русского разведчика, угрожает ослепить последнего. Снова вокзал, которого Борис не замечает, выруливая на Аялон, а потом — и на трассу Тель-Авив — Иерусалим.
— Это что-то вроде путешествия из Петербурга в Москву, только в данном случае — как бы из Москвы в Петербург, то есть из Тель-Авива, метрополии экономической, в Иерусалим, метрополию державную, — объявил Борис и дружески толкнул плечом сонного Серегу. — Это в поезде из Москвы в Петербург можно выспаться ночью, а здесь расстояние ровно в десять раз короче, плюс виды, плюс памятники.
— Слева христианские монастыри, в том числе молчальников, вроде тебя, — объяснял в дороге Борис, — а справа от дороги — музей танковых войск Еврейского Государства. Мы с тобой и туда как-нибудь съездим.
Серега вздохнул. Между зелеными холмами, поросшими хвойным лесом, показались красные крыши домов. И на эту пасторальную картину обратил Серегино внимание Борис. И если Теодор на еврейском севере сам увлекался красотами, то Борис передавал свои чувства Сереге тем способом, которым учат домашней гигиене котят. Таким в точности способом ткнул он Серегу носом в покрашенные от ржавчины остовы сгоревших машин, везших продовольствие осажденному Иерусалиму в 1948 году.