Игра в «Мурку»

— Ты не голоден, Толя? — поспешила на выручку Баронесса. — Можно лафу с хумусом и фалафелем.

— Вы еще спойте: «Каше ли… вэ ха-мита коль ках кара…» («Тяжело мне… моя постель так холодна…» — песня на восточный мотив), — Анатолий, кажется, расстроился, потому что получилось грубовато.

— А что? — отозвалась Аталия. — Я могу и танец живота станцевать!

Она выдернула блузку из брюк и стала завязывать ее узлом пониже груди.

— Ничего, Толик! — сказал Борис, поощрительно улыбаясь Аталии, но возвращаясь к теме. — Еврею там устроиться раз плюнуть, а еврею из России — тем более. У них в Америке все больше на законах и правилах. А если сочетать, как только мы, евреи из России, умеем, еврейскую инициативу и русские навыки обхождения с законами, то обоснуешься, глазом моргнуть не успеешь. Евреи там хорошо стоят. Мы как-то с Теодором сидели на совещании в Бостоне, когда еще работали вместе в старт-апе EyeWay Ltd., я усомнился в одном решении, сказал негромко Теодору: «писте халоймес» («несбыточные мечты» — идиш). И тут же, представь себе, улыбнулся каждый третий американский инженер, и все американские инвесторы тоже улыбались, а один из них отвел меня в сторону и сказал: «Борис, мы родились, чтоб сказку сделать былью. Нужно постараться».

Тон, которым все это проговорил Борис, был, на взгляд Теодора, несколько издевательским, а Толька-Рубаха и так уже почувствовал неловкость. Борис же, кажется, вошел во вкус.

— Еврейское Государство — наша гордость, — изрек он, — Америка — наша мечта. Что главнее — гордость или мечта? Конечно, мечта! — добавил он с пафосом.

Теодор с опаской глянул на Баронессу, сдержится ли она, не рассмеется ли, чутье у Баронессы на иронию тренированное, тем более что ее мыслительный процессор, не тратя времени на формулировки, срабатывает быстро.

Вообще Теодор давно уже пришел к выводу, что умение формулировать мысли — отнюдь не есть ультимативный признак ума. Даже наоборот, искусство заключать бесконечно сложные явления в ограничительные и обобщающие суждения на удивление легко осваивается дураками. А Ленин

с Троцким и Гитлер, утверждал он, — впечатляющие и даже ослепительные примеры того, к каким чудовищным последствиям может привести внедрение в массовое сознание обобщающих и хорошо сформулированных концепций. Эти рассуждения Теодора в книге, претендующей на легкость и ироничность, кажутся автору слишком тяжелыми и декларативными. Разум и вкус говорят руке: вычеркни!

— А может, оставим? — спрашивает автора Теодор.

— Нет, — отвечает категорически автор и вычеркивает.

Но Теодор не оставляет размышлений на ту же тему и вечером пишет в знакомую нам тетрадь.

«Две концепции: космополитизм и национальная идея. Первая говорит:

— Я снимаю все проблемы.

Вторая спрашивает:

— Где?

— Что значит — „где“?

— Где это удалось?

— Пока нигде, но я убеждаю, воспитываю, и дело движется. Ведь движется? Признаешь?

— Признаю. Долго еще?

— Что?

— Двигаться.

— Сколько надо будет. Дело-то правильное!

— А нет ли в этом насилия над тем, кто не хочет?

— Чего не хочет?

— Иного рядом.

— Но он же не прав!

— Почему?

— Нужно быть терпимым!

— Как?

— Закалять себя.

— А если затянется?

— Вооружиться терпением.

— А если не получится?

— Надо стараться, надо учиться жить вместе. Эта проблема нелегка, но ее можно и нужно решить и уладить.

— А зачем?

— Что „зачем“?

— Решать и улаживать, если можно не создавать?»

Теперь же все смотрели на Бориса и Тольку-Рубаху. Вид у Теодора, когда он произносит двусмысленные пассажи с издевательским оттенком, — невинный, Борису же не удается спрятать характер. Вот и сейчас — положил ногу на ногу и на высокое колено — ладони, одну на другую, ни дать ни взять писатель Владимир Набоков на старой фотографии.

— Не слушайте их, Толя, — вдруг заявила Аталия, — они никуда не собираются.

Баронесса неожиданно для Теодора изобразила согласие. Теперь уже Борис с Теодором переглянулись. Что это? Женский бунт на корабле? Не иначе как женщины, сговорившись, решили дать сионистский бой за душу Тольки-Рубахи, не поощрить «йериды» (сионистский термин, означающий значительное понижение человеческой ценности вплоть до полного нравственного оскудения, случающееся с субъектами, покидающими Еврейское Государство). Теперь уже заметил Теодор, что и Баронесса и Аталия принарядились сверх обычного, «намазались», по выражению Баронессы, тщательней.