— Вот вы третируете Анатолия, — неожиданно отозвался русский разведчик, — а ведь ваше отношение к нему попахивает классическим европейским антисемитизмом. По какому праву вы пытаетесь навязать ему свой образ мысли и свои ценности? Что же теперь — еврею уже нельзя жить в Америке или, например, в России? — Серега довольно удобно развалился на диване и ел яблоко.
— У него появилось море свободного времени, — Борис улыбался, кивая в сторону Сереги, — книжки читает, пока мы трудимся в поте лица.
Он обратился к Сереге:
— Хочешь назад в Электрическую компанию, умник? Моше небось продрог уже там между проводами, а Хаим устал тащить кабель из бухты?
— Если возвращаться к обычной трудовой деятельности, то, пожалуй, не в Электрическую компанию. Я ведь не только художественные и по истории книги читаю, я занялся ядерной физикой, — заметил Серега.
Яблоко елось, а Серега задумчиво улыбался своей открытой улыбкой. «Брамсова капелла» смотрела на него со вниманием, ожидая возможного продолжения. Серега не мог разочаровать свою агентуру в такой момент.
— У каждого свое понимание свободы, — сказал он, — разве не может, например, еврей полюбить русскую ширь, прикипеть душой к неяркому ее пейзажу, разделить до конца ее непростую судьбу? Вот как поэт Пастернак, например?
— Пастернак? — переспросил Теодор.
— Этот наглец далеко пойдет, — заметил Борис, когда остальные уже давились от смеха.
— Я совершенно серьезен, — сказал Серега. Он положил огрызок яблока на салфетку, другой салфеткой вытер руки и поднял на окружающих глаза, а в них, как в русском небе, — ни капли лжи.
Скоро в салоне установилось молчание. Теодор поднял голову, его глаза показались Сереге теперь темными и очень большими, хотя он точно знал, что они светло-карие и совершенно обычных размеров. Все дело было в его серьезности.
— Ни в одном микроколлективе в России я не был отвержен. Скорее наоборот, — сказал он. — Наверное, поэтому даже тень такой возможности приводит меня в ужас.
Инженерное словечко «микроколлектив» отвлекло Серегу от смысла сказанного.
ПУТЕШЕСТВИЕ С ВИКТОРОМ
— Ну что, Серега? — спросил Виктор. — Хочешь посмотреть еврейский футбол?
— А ты за кого болеешь?
— В Еврейском Государстве только одна стоящая команда с настоящим спортивным духом — иерусалимский «Гайдамак», — ответил Виктор. Чуть нагнувшись вправо, он достал из бардачка автомобиля два билета и помахал ими перед Серегой.
— Поехали, — ответил тот, не раздумывая, и вскоре Виктор свернул с дороги номер 1 на дорогу номер 443. Дорога номер 443 ведет в иерусалимский туннель, а иерусалимский туннель ведет к иерусалимскому стадиону. Сколько раз ни пытался Теодор по дороге номер 443 попасть к Стене Плача, столько раз попадал к стадиону, а поскольку он, как всякий «хнун» (застенчивый интеллектуал), вряд ли мог быть болельщиком буйного «Гайдамака», то он разворачивался где-нибудь уже на дороге к Мертвому морю и, открывая перед каждым светофором правое и левое стекла, интересовался, как ему проехать к Стене, и так, с грехом пополам, через час упирался в Кнессет. А уж дорогу от Кнессета до Стены Плача не надо быть интеллектуалом, чтобы один раз и навсегда заучить: выезжаем от Кнессета так, чтобы часы центральной автобусной станции были слева, «Биньяней ха-ума» справа, второй поворот налево на улицу Бецалель, от нее с фокусом на Кинг Джордж, оттуда без всяких фокусов свернем на Пророков, припаркуемся где-нибудь у Русского Подворья и, не спеша, спустимся к Старому Городу, но не к Шхемским воротам, а разными улицами — к Яффским и через дружелюбный Армянский квартал или вдоль внешней стены и через Сионские ворота разными переулками — прямиком к Стене.
Но наш путь сегодня не с Теодором к печальной Стене, а с Серегой и Виктором — к стадиону.
Увы! На стадион их не впустили. И теперь Виктор вспомнил, что слышал краем уха по телевизору, что за недостойное поведение болельщики «Гайдамака» отлучены от трибун любимого стадиона на целых три матча.
— Теперь понятно, почему Моше продал мне эти билеты — ему лень было самому заниматься возвратом денег, — сказал Виктор.