Как уже известно читателю, от иерусалимского стадиона — прямой путь в туннель, а из туннеля — с небольшим автомобильным антраша из запутанных разъездов на дорогу 443. По ней и поехал Виктор в противоположную от Иерусалима сторону, пока не имея резервного плана. Но противоположное Иерусалиму направление — Тель-Авив, потому что все другие дороги от Иерусалима ведут к Соседям, а уж от Соседей все дороги ведут к линчу.
Проехав Тель-Авив, Виктор повернул на Герцлию-Питуах, потому что уже вечер был на носу, хотелось есть, а в Герцлии-Питуах — лучшие «мисадот». «Мисадот» — множественное число от «мисада» с ударением на последнем слоге. «Мисада» с ударением на последнем слоге — от слова «сэуда», тоже с ударением на последнем слоге. А «сэуда ахрона» — это «последняя вечеря». В конце длинной цепочки — очарование близостью к тому, что кажется где-нибудь в европейской части России ярким светом или бархатной ночью из недоступного прошлого далека. Снижающее предположение ироничного читателя, будто «мисада» — это всего лишь какой-нибудь трактирчик, где собираются евреи покушать вареную курочку, не отвечает действительности. Но давайте по порядку.
Для порядка же нужно от чего-нибудь оттолкнуться, то есть, например, начать с понятия русского ресторана. А точнее — с вопроса, что же такое русский ресторан в воспоминаниях наших героев, ведь не все это помнят, а некоторые жители Еврейского Государства и вообще в них никогда не бывали, им и вспомнить нечего. Для такого читателя объясняем: русский ресторан не существует ради еды, то есть и ради еды, конечно, но ради еды — только в самую последнюю очередь.
— Как это — не для еды в первую очередь? А для чего же тогда? — спросит Читатель, которому нечего вспомнить. — А что же там, в русском ресторане, в первую очередь? — спросит он с характерным подозрением в голосе.
— А в первую очередь там — полет души! — ответим мы, оставив без внимания характерное подозрение.
Но погодите, быстрый наш Читатель, ведь прежде самого полета души с его романтическим флером, к которому устремляется нетерпеливое наше перо, прежде него — предполетная фаза с предвкушением, то есть когда музыкальные инструменты еще в чехлах, и сами музыканты еще словно мухи в меду: глядят в мундштуки, продувают их, озирают какой-нибудь контрабас, будто видят его впервые, расстегивают ремешки на аккордеонах. И вы сами еще чрезвычайно тихи, говорите вполголоса, наливаете сухое вино в чистые бокалы, недоверчиво тычете вилкой в закуску, которая называется холодной, потому что она холодная и должна быть холодной, а не горячей на предполетной фазе. Мы не торопим пилотов и пассажиров, пусть себе разминаются. Но вот закончилась предполетная стадия, разогреты моторы, бокалы отставлены в сторону, а рюмки притянуты ближе, и льют в них все, что крепче вина, и уже закуски тяжелее, хотя еще не пришло время горячих блюд, среди которых супа не может быть, потому что суп — нонсенс в любом полете, а мясные блюда, горячие — не нонсенс, и к тому времени, когда они появились наконец на столах, полет — уже реальность, то есть музыканты — в азарте, бутылки — еще не пусты и дымится на тарелках жаркая снедь. (Говорят нам, что предполетную стадию можно начать и с рюмочки водки перед горячими щами. Но нам кажется, что это исключительно тренировочный домашний полет, а мы — помните еще? — в настоящем, ресторанном полете.)
— Этот полет, он — куда? — спрашивает еврейский Читатель осторожно. Ивритское слово «читатель» (коръэ) на слух почти не отличается от слова «шахтер» (корэ), и отсюда, видимо, проистекает его, еврейского Читателя, избыточная въедливость.
— Читайте Гоголя! — отвечаем. — Пусть даже в переводе. Неведомо, куда ведет русский полет! В «пропадающую даль» ведет!
— По крайней мере — вверх или вниз? — спрашивают нас осторожно вдвойне: во-первых, из осмотрительного уважения к собеседнику, а во-вторых, чтобы не залететь, зазевавшись, ни в Газу, ни в Сирию, ни в Саудовскую Аравию.
До чего же мелок нам этот читатель в своей дотошности, со своими масштабами смехотворными! И лишь повторяем мы ему то, что сказал нам вдохновенный автор великой поэмы: «гремит и становится ветром разорванный в куски воздух, летит мимо все, что ни есть на земли, и…» еврей сторонится и уступает полету дорогу.
— Это почему же еврей должен посторониться? И кто тогда остался в полете? — немного обиженным кажется нам этот голос.
— Такая предосторожность, — отвечаем мы, — диктуется русско-еврейской статистикой полетных происшествий. Николай Васильевич Гоголь был совершенно прав. Лучше посторониться.