— А у Еврейского Государства есть величие? — спросил Серега, пытаясь устроить дело так, чтобы шестеро защищались против одного.
Теодор задумался, правда ненадолго.
— Кровь мы проливаем вынужденно, — сказал он. — Деньги? Пропорционально размерам. Идея? Идея, пожалуй, есть.
— Какая? — спросил Серега. Его тактика удалась.
— Соединение обруча этнической и исторической общности со свободой. Их образца свободой, — Теодор кивнул в ту же сторону, куда минутой раньше кивнул Серега. Только он при этом кивнул не лбом, а макушкой и увидел тускнеющее море не правым глазом, а левым, перед ним же были по-прежнему никелированный гусак, разливающий пиво, и бармен в компании оглохших бутылок и подвешенных за ноги казненных бокалов.
— Свобода у каждого своя, иначе это не свобода, — возразил Серега. — И с каких это пор национальная идея ведет к миру? — Серега развивает наступление и выколупывает из Теодоровой казуистики общепринятую простую терминологию (тоже еще придумал: «этническая и историческая общность»). — В имперской идее России, как и в идее Римской империи, есть ответственность за жизнь большого конгломерата разнообразных племен и народов.
Уже договаривая фразу, Серега понял, что не удержался в неуязвимой позиции того, кто, как телевизионный интервьюер, только спрашивает, характером и концентрацией вопросов направляя беседу в нужном направлении и притворно удивляясь возмущению интервьюируемого. «Я ведь только спрашиваю», — говорит он, округляя глаза.
— Имперская идея — это организующее начало и ответственность «старшего брата»! — Борис тут же и пользуется тем, что Серега «высунулся». — Со старшим братом во главе — не получится, — объявил Борис. — Испытано.
— А с ними получится? — Серега снова кивнул в сторону посольства. День в стекле угасал, море мрачнело.
— Они не старший брат, — ответил Борис.
— А кто? — поинтересовался Серега.
— Мать и старшая сестра, — напомнила Аталия, и все засмеялись.
— Не один черт? — спросил Серега серьезно.
Борис хотел было ответить какой-то банальностью насчет разницы между Восточной Европой и Западной, Южной Кореей и Северной, между бывшими двумя Германиями, но передумал.
— А вы попробуйте увидеть в Америке мать. Потом — старшую сестру, — вкрадчиво сказала Аталия, обращаясь к Сереге. — Это разрешит многие ваши психологические проблемы, подавит многие комплексы…
Баронесса засмеялась секундой раньше других. Серега, давно уже наметивший себе тактику общения с Аталией, теперь мгновенно напялил на лицо маску человека, потерявшего дар речи.
— Содом и Гоморра по-русски, — сказал Теодор, смеясь. Но Серега был уже не тот инструктор в Африке и электрик в Димоне, который еще совсем недавно болтал тапочкой, сидя в салоне Теодора и Баронессы.
— Вот вы цитировали как-то Набокова насчет того, что у русской истории два аспекта — полицейский и культурный, — сказал он по-аталиевски вкрадчиво. — То есть что у двуглавого русского орла одна голова русской государственности, а вторая — русской культуры. Следует ли мне понимать вас так, что если отсечь ему первую голову, то одноглавый русский орел будет любезнее еврейскому сердцу?
— Даже под микроскопом не отличишь, какая из голов выполняет какую функцию, — возразил Борис.
— Странные мысли. — Осуждающая интонация Аркадия была совершенно линейной (y = k. x + a), и Серега, оставшийся с топором в руках и не найдя, куда его деть, рассмеялся.
— А правда, что в КГБ все — антисемиты? — спросила коварная Аталия.
Серега только секунду промедлил с ответом:
— Ради одного праведника не отведешь ли, Господи, длань свою от града сего?
— Wow! — произнес Борис. — Ну дает Серега!
— Что же, только евреям вечно цитировать Пушкина? — спросил русский разведчик, картинно потупив глаза.
— А знаешь, Серега, — сказал Борис, — во времена нашего отъезда, ты ведь помнишь, — дух критицизма витал над «шестой частью суши», но здесь вскоре мы прочли в глазах: «Расскажите нам, кто такие русские, и мы поймем, кто вы». Так что помимо сантиментов к Пушкину у нас имеется вполне прагматичная заинтересованность в вашем настоящем и будущем. Ваши настоящее и будущее в какой-то степени обнажают нашу наследственность. Между прочим, и без нас и нашего интереса здесь когда-то, после победы над нацизмом, самозабвенно пели переведенные на иврит русские песни. Потом… сам знаешь.
Серега кивнул.
— А насчет противоречия между делом мира и принципом этнокультурной общности, — не забыл Теодор, — то все дело, как всегда, в пропорциях.