— Как им там? — поинтересовался полковник, имея в виду Теодора с компанией. И добавил хорошо знакомым Сереге насмешливым тоном: — Нравится дефилировать по набережной в шортах и сандалиях на босу ногу под азиатским солнцем? Не скучают по русскому снегу? По масштабам? Не тоскливо им пионерствовать в мизерной стране, быть песчинками маленького народца? У нас ведь порой начинают арапчонком Петра Великого, а через пару поколений выходят в Пушкины великой русской нации.
Серега не нашелся сразу с ответом. Он мысленно снова сел на пуфик в салоне дома Теодора, представил себя там болтающим пластиковой тапочкой и опять не придумал ответа. Полковник сделал жест, означающий конец разговора, на прощание вяло улыбнулся, коротко и не очень сильно пожал Сереге руку, пожелал успехов на новом месте и сделал вид, что забыл о нем еще до того, как Серега покинул кабинет.
Этот прием, хотя Серега и чувствовал за собой вину, оставил у него горький вкус. После изумительной африканской открытости, после варварской родственности димонцев, опускающих на твое плечо руку в хлопке и называющих тебя другом сразу после того, как они привыкают произносить твое имя, да и после пусть немного патерналистской в начале знакомства, но искренней симпатии «Брамсовой капеллы», холодный душ родной страны заставил его поежиться.
Первый приход к Теодору и его компании, начавшийся с собачьего дерьма и пластиковых тапочек, явился Сереге теперь в ностальгическом свете на холодно-сухом московском воздухе. Он представил себе, как восхищалась бы «Брамсова капелла» этим холодом и обновленной Москвой, забрел на Красную площадь, ему захотелось общения, он остановил жестом быстро проходившую мимо него женщину средних лет и, не найдя, что сказать, спросил у нее, который час.
— Да вон Спасская башня, на ней часы, — ответила женщина и продолжала идти.
Серега вздохнул. Подставляюсь, подумал он. Это из-за того, что я улыбаюсь при разговоре. Принимают за прилипалу или чокнутого. Вот в Тель-Авиве скажешь едва знакомому человеку что-нибудь теплое, «ма нишма?» («ты как?») например, улыбнешься во весь рот, он тебе тоже вернет улыбку от уха до уха, скажет «бэседер» («порядок»), и идешь себе дальше, расслабленный и удовлетворенный. И этот, едва знакомый, тоже доволен.
Серега еще побродил немного, пересек Манежную площадь, прошелся по Тверскому бульвару, заглянул в посольские переулки и отправился к себе разбирать вещи.
Новая работа, по поводу содержания которой поначалу недоумевал Серега, оказалась весьма любопытной. Уж точно лучше, чем составлять компанию высоковольтным столбам в дождь и ветер в Димоне или обучать африканцев собирать-разбирать «калаш», решил он. На этой работе в его обязанности входило улаживать ссоры между российскими раввинами, помогать с организацией гастролей донским, кубанским и уральским казачьим бардам (ведомственной принадлежности), помочь подведомственному населению (и особенно дамам) с выбором религиозного направления. Никакого нажима, предупредили его, только такт и понимание.
— В чем же тогда помощь? — удивился Серега.
— Именно в такте и понимании, — был ответ.
Серега решил посоветоваться по этому поводу с «Брамсовой капеллой». По электронной почте пришел ответ. От имени капеллы отвечал Теодор. Он в качестве отправной точки использовал живой пример из прошлого. Один из домашних учителей юного Набокова, писал Теодор, был еврейлютеранин. Он был, кстати, единственный учитель, которого юноша Набоков чувствовал необходимость опекать и защищать в отсутствие родителей от насмешек и замечаний прочей родни. Отталкиваясь от этого случая, Теодор продолжал: «Конечно, есть что-то в том, чтобы стать лютеранином (лютеранкой). Это позволяет приблизиться, но сохранить лицо. В этом есть message: то есть присоединяюсь, но присоединяюсь гордо. Католичество хуже, потому что ближе. Православие, как полная капитуляция, имеет свои преимущества, потому что, ущемляя гордость, однозначно демонстрирует лояльность на будущее. В ортодоксальном иудаизме видится то ли поза, то ли надрыв, а может быть, вызов и отсутствие вкуса. Иудаизм консервативного направления попахивает американизмом, а реформистского — вызывает подозрения в нетрадиционной сексуальной ориентации. Атеизм свидетельствует о серости и лености воображения. Для особо одаренных натур возможен личный коктейль на христианской или иудо-христианской основе, благо в искусстве составления таких коктейлей евреям нет равных».