А повезло евреям, что их не было в Москве во время чумы, подумал Серега. Он во время службы в Еврейском Государстве видел документальный фильм, из которого следовало, что именно евреи в Германии во время чумы сыграли роль злосчастного Амвросия, и этим не в последнюю очередь объясняется готовность, с которой они приняли приглашение польских королей и в массовом порядке переселились из Германии в Польшу. Архиепископа Амвросия следовало бы зачислить в почетные члены московской еврейской общины, подумал Серега. Обжегшись на молоке, он теперь дул на воду. Со всех сторон он проверил и ощупал эту мысль, но не нашел никакого изъяна в ее политкорректности.
Отец барда вообще не отозвался и больше не звонил. А Серега о себе подумал: нет у меня, видимо, достаточно такта, чтобы работать на этом месте, нужно уходить. Предложу, решил Серега, насчет Амвросия, и может быть, это станет последним моим деянием в нынешней должности.
Серега даже обрадовался, что телефон полковника Громочастного не ответил, когда он звонил из парка с конем (то, что Серега решил позвонить не нынешнему своему непосредственному начальству, а полковнику, — на рентгеновском снимке характера продемонстрировало бы крепкий скелет его консерватизма, легочную объемность его человеческих привязанностей). Серега дождался гудка и оставил сообщение, в котором просил о срочной встрече личного характера.
Пока же он все еще колебался. В его подсознание пробрался символ Тольки-Рубахи. Он со страхом сравнил себя с ним и обследовал свое «я». Все же он, Серега, никогда даже в мыслях не выставлял на смех Россию, не тыкал ее в ребра шпильками пренебрежения. Вспомнил он эпизод из гончаровского «Фрегата „Паллада“», который прочел в юности по дореволюционному изданию собрания сочинений в красной, побуревшей от времени, истрепанной, но все еще нарядной обложке, в котором английский доктор в Южной Африке не лучшим образом отзывался об англичанах к удивлению русских морских офицеров, пока некто О.А.Г., у которого, по словам Гончарова, было особое на это чутье, не воскликнул: «Да он жид, господа!» Впрочем, этот доктор был любезный, образованный и обязательный человек, заметил Гончаров великодушно. Серега нашел в Интернете текст «Фрегата „Паллада“» и соответствующий эпизод. Но там, вместо запомнившегося Сереге с его профессиональной памятью «О.А.Г.», упоминался безликий «один из наших товарищей» и фраза насчет чутья тоже была опущена. «Наверное, другая редакция, — пожал плечами Серега, — а может быть, память шалит или слились вместе два разных эпизода?» Нет, он, Серега, — определенно не Толька-Рубаха! Сравнил он себя и с Дмитрием, и тоже не найдено было особого сходства. Так в чем же дело? Что такое сейчас варится в нем? Что-то вроде борьбы за освобождение Болгарии от турок? Или: «Откуда у хлопца испанская грусть?.. Он хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать…» Евреем, между прочим, воспето! А может быть, нынешняя фаза российской государственности отталкивает его, как в свое время оттолкнула Набокова?
Наступил вечер, полковник Громочастный не отзывался, и Серега включив телевизор, посмотрел новости по одному из российских каналов. С Россией все было в порядке. Страна двигалась вперед, укрепляя свое положение на международной арене. Он переключился на другой, где рассказывалось о русской живописи. «…Такой русский, такой христианский…» — говорила об одном из художников необыкновенно красивая дама в строгом платье, и даже сам выговор ее был — «шелка и виссоны» неспешной и правильной женской речи. Серега, сев за компьютер, посмотрел в записи новости еврейских телеканалов. Там шла очередная волна дискуссий: отдавать Голаны — не отдавать Голаны; если отдавать Голаны, то за «теплый» мир или можно и за «холодный» мир? Серега заерзал в кресле, прокрутил запись назад, еще раз выслушал аргументы «за» и «против». Сцепил руки на голове, средним пальцем правой руки задумчиво постукивая по тыльной стороне левой ладони. «Говнюки», — наконец сказал он.
Он встал, подошел к холодильнику, налил себе стакан томатного сока и стал расхаживать с ним по комнате, размышляя. Затем поставил на стол пустой стакан, залепленный изнутри помидорными красными кровяными тельцами на стенках, и достал из шкафа пустой чемодан, в который, как запомнилось ему, он бросил оставшиеся у него еврейские деньги. Там действительно валялась кое-какая мелочь. Серега выбрал монету достоинством в один шекель и стал разглядывать ее. На стороне практической была обозначена четкая единица, под которой прописью было подтверждено ее достоинство в один шекель. Другая (романтическая) сторона монеты выглядела загадочно: три незнакомых иероглифа (это не ивритский алфавит) трехступенчатой лесенкой слева направо спускались вниз, в центре монеты красовалось какое-то странное растение, напоминавшее наконечник багра, которым нащупывают и вытаскивают утопленников, а справа, совсем маленький, едва различимый, скорее угадывался геральдический щит с изображенным на нем семисвечником.