Президент Еврейского Государства, не так давно награждавший Теодора шестиконечной золотой звездой, а ныне амнистировавший его за совершенное им без злого умысла преступление, пожелал вновь увидеть Теодора в неофициальной обстановке.
— Ну, извлек урок? — спросил Президент.
— Конечно, извлек, — ответил Теодор.
— Самое главное в жизни — извлекать уроки из того, что ты сделал в прошлом, — сказал Президент.
— Как поживает текстильная фабрика? — спросил Теодор, пользуясь тем, что беседа происходила «бэ арба эйнаим» (беседа в условиях относительной конфиденциальности в Еврейском Государстве), а также чтобы прервать молчание и доставить Президенту приятность.
Президент не подмигнул Теодору по поводу его вопроса, потому что президенты никому никогда не подмигивают. Напротив, лицо Президента стало серьезным, но это был такой вид серьезности, который, может статься, даже кто-нибудь иной, не обладающий проницательностью Теодора, истолковал бы именно как эквивалент дружеского подмигивания.
— У каждого свои секреты, я же не прошу тебя пересказать мне содержание тех самых эротических бесед, — сказал Президент, но в его голосе, как показалось Теодору, была надежда.
Беседа за закрытыми дверями продолжалась еще около получаса, снаружи слышен был порой счастливый смех Президента.
ВТОРОЙ ЭПИЛОГ
Во втором эпилоге случился полковнику Громочастному телефонный звонок Сверху. Уж мы не знаем, какой это был точно вид связи. Но если в России звонят Сверху, то не стоит даже задаваться вопросом, как именно это происходит. Об этой связи знаем только, что она всегда исправна и слышимость в ней очень хорошая. И полагаем, что это правильно, что так и должно быть: связь, идущая Сверху вниз, в России должна содержаться в образцовом порядке. С древних конфуцианских времен полагают в Китае, что всякая, пусть даже мелкая порча в ритуале и музыке — опасный признак расстройства государственности. В России легчайший хрип ли, треск ли на линии Сверху обязан насторожить самого рядового ее гражданина. Напротив, в Еврейском Государстве первые его лица беседуют со вторыми лицами исключительно через прессу и телевидение. Если бы им вздумалось обсудить государственные проблемы наедине, народное восстание против власти было бы неизбежно и совершенно оправданно.
— Как жизнь, полковник?
Как всегда, когда слышал полковник Громочастный этот вопрос, обращенный к нему Сверху, и впрямь вся его жизнь проходила перед его внутренним взором, как пишут равно в плохих и в хороших романах. Как всегда, полковник запаздывал с ответом на этот вопрос. А что ж его жизнь, в самом деле? Служба. Бизнес. Чем хуже других? Иной сорок лет занят чужими зубами — и жизнью доволен, другой ворошит на работе чужие деньги — и так себе, третий в школе охрип, сея доброе, вечное, а глянет потом, что проросло, и думает, а то ли я сеял, а четвертый заправит в токарный станок деревяшку, вынет потом из станка готовую точеную пешку и не знает, что ему думать об этом. Были, конечно, смутные для полковника времена, но, слава Богу, закончились. А в какой профессии не бывает смутных времен?
— Благодарю, служим! — ответил наконец полковник бодрым голосом.
— И хорошо служим, — сказал Голос Сверху.
Полковник не торопился радоваться, мало ли куда еще этот разговор выведет. В России любят разговоры с наклонами.
— Вы что пьете по торжественным случаям, полковник, водку или коньяк? Или перешли на виски, вы ведь у нас — либерал? Знаем! — Голос Сверху затормошил телефонную мембрану хриплым смешком. — Знаем, знаем, хорошему коньяку отдаете предпочтение, вы ведь у нас, полковник, человек со style-ом.
«Да что ж он тянет кота за яйца? — подумал Громочастный. — Что еще за намек насчет style-а?»
«Так точно, люблю добрый коньячок», — чуть было не сказал полковник и поморщился. Зачем почти сказал он это слово — «добрый», будто майором Прониным хотел прикинуться? Потому до сих пор только полковник, что чувствовали в нем всегда червоточинку, пусть маленькую, но там, Наверху, обоняние и прочие тонкие чувства — отменные.
— Так точно, люблю хороший коньяк, — сказал Громочастный твердо. «Чересчур твердо», — опять недовольно подумал он о себе.
— Ну что ж, наливайте в бокал коньячку, купите лучший, — снова хохотнул Голос Сверху, — не каждый день приходится генеральские звезды в коньяке обмывать.