Глава 27 (начало)
Белая колонна рядом с роялем была приземистой, с широкой капителью[1]. Костя неловко поставил на нее корзину с цветами, которую принес на первый концерт Леры. И, стыдясь самого себя, сунул руку в гущу багровых роз и кремовых фрезий, вытащил конверт с запиской.
— Посторонись! — прокричали сзади, и он испуганно отпрыгнул, давая дорогу двум театральным рабочим, тащившим какую-то декорацию. Сверху, гудя и поскрипывая, опускалось громадное полотно: выбеленный солнцем древнегреческий город, утонувший в пронзительной небесной синеве. Мальчишеская фигура молодой брюнетки вынырнула из-под декорации, и сердитая девушка понеслась навстречу рабочим, что-то вопя про мизансцену и переломанные ноги. Из оркестровой ямы, заглушая ее, выплыла басовая нота тубы.
Костя впервые видел, как готовят концерт. Но сейчас вся эта суета, которая в любой другой момент разбудила бы в нем любопытство, была лишь помехой. Казалось, на него все смотрят, и вот-вот кто-нибудь рявкнет из-за спины: «Ты кто такой? И что тут делаешь?»
И действительно, он уже сам не понимал, зачем ему здесь быть. Лера так холодно встретила его, что мысль оставить в букете записку с признанием теперь казалась глупой. Но он хотел объясниться прежде, чем они расстанутся. Потому что расставание стало неизбежностью.
Он оказался слабым. Не смог. Дружить с той, кого любишь — непосильная, жестокая мука. И как же тяжело быть рядом, зная, что никогда не будешь близко! Видеть в ее движениях уже не ту свободу, что была раньше, когда Лера легко клала руку ему на плечо, и не отдалялась, когда он придерживал ее за талию — а осторожную отстраненность человека, не желающего переходить невидимую черту. Общаться всё реже, всё чаще слыша по телефону извиняющееся: «У нас репетиции с утра до ночи, ты же всё понимаешь…»
О, да, он понимал! Но не мог смириться. Всё время спрашивал себя: что дальше? Ее закрутит концертная жизнь, а ему останутся лишь редкие встречи — и длинные месяцы в думах о ней. Она станет знаменитой, будет ездить по миру — а что же он? Сможет лишь издали наблюдать за ее успехами и лайкать новости на ее стене. Жалкая пародия на то, о чем он мечтал! Нет, лучше оставить эту историю в прошлом, со всей ее болью.
Костя сунул конверт в карман. И побрел за кулисы, перешагивая через кабели, змеившиеся через всю сцену, оставляя за спиной повизгивание скрипок и придыхание флейт. Может быть, было бы лучше спуститься в зал и сесть на свое место — но ноги несли его в Лерину гримерку, хотя там, он знал, и без него было полно людей. Лерины родители, ее забавный дядька, меценат Шерман, прилетевший на концерт откуда-то из Европы. Все они странно смотрели на него, припершегося с этой цветочной корзиной. И любопытство во взгляде Лериной мамы сменилось сочувствием, когда Лера сказала: «Спасибо, Костя, не стоило. Может быть, отнесешь ее на сцену?»
Она даже цветы не хотела от него принимать. И уже не впервые.
«Это ее право, — жестко сказал себе Радонев, шагая по коридору, ведущему к гримеркам. — Будь мужчиной, не навязывайся!» Но на душе стало еще горше. Он заставил себя распрямиться, расправить плечи. В конце концов, если ей лучше без него…
В конце коридора мелькнула тучная фигура мецената, распахнувшего дальнюю дверь — ему навстречу вылетел голос Майи Серебрянской. Шерман скрылся в ее гримерке, и Костя даже был рад этому. Не хотелось вновь поймать на себе его изучающий взгляд.
Он тихо постучал в Лерину дверь. И, не дождавшись ответа, вошел в гримерку как раз в тот момент, когда Лера говорила:
— Дядь Вась, не представляю тебя на пенсии! Как же ты без сцены?
— Так возраст уже, племяша. Как говорили у нас во Львове, станция Березай — кто должен, вылезай! Вот и мне… кх-м… вылезти пришлось, молодым дать дорогу. Ну да ничего, зато для себя поживу, — хорохорился дядька, — я уж и местечко себе подыскал. Помнишь дядю Славу Буданова? Пригласил на своей даче пожить. Там речка, места грибные — одно слово, рай! Я и за домом присмотрю. А то самому Славке некогда, в Москве пропадает. На какого-то антиквара горбатится, бухгалтерию его ведет.
— А далеко это, дядь Вась? — Лера явно была расстроена. — Приезжать-то ко мне будешь?
— Эх, племяша! Как говорили у нас во Львове, не вздыхай глубоко — не уеду далеко! — рассмеялся тот, приобняв ее за плечи. — Дача — от Москвы чуть больше сотни километров, так что надоем тебе еще! Или ты ко мне приезжай. Да вот вместе с Константином!
Он лукаво подмигнул Косте, не заметив, что по Лериному лицу прошла тень. Родители Леры повернулись к Радоневу, и он, ощутив на себе внимательный, чуть ревнивый взгляд ее отца, и ласковый, но сочувствующий взгляд Лериной мамы, потерял остатки уверенности.