Хотя... Может, это и к лучшему. Может быть, она мудрее его. И чувствует, как тяжела жизнь без любви. А хорошими друзьями можно оставаться и вне брака.
Шерман вынул из кармана брюк скомканный носовой платок и промокнул им мокрую от пота шею. Снова мелькнула малодушная мысль снять гостиницу. В конце концов, задерживаться в Испании он не собирался: поговорить бы с женой, чтобы сердце успокоилось, а потом нужно ехать во Францию. Там — музыкальный фестиваль, на котором будут выступать подопечные его продюсерского центра. И там же – штаб-квартира Земского, с которым нужно уладить ситуацию с компакт-дисками.
— Can I take you, sir?[1] — молодой испанец возник рядом: джинсовые шорты, растянутая футболка ярко-желтого цвета, жвачка во рту. По-английски он говорил с очень сильным акцентом, так что Шерман даже не понял сперва, что от него хотят. Но испанец замахал руками, показывая, будто крутит руль, и затараторил: — Taxi, taxi![2]
Савва Аркадьевич кивнул, и парень тут же подхватил его чемодан, поволок к выходу. Нужно было что-то решать, сейчас он спросит адрес... И уже садясь в машину, Шерман почувствовал, как накатила вдруг злость, смешанная с упрямством. «Поговорить-то мы, хотя бы, можем? — подумал он, нервно пощипывая свою бородку-эспаньолку. — В конце концов, не чужие люди, четверть века в браке! Пусть выслушает меня, сколько можно ходить, как оплеванному!»
Он назвал водителю адрес своего испанского дома. И угрюмо уставился в окно. Но не видел ни наряженных к празднику улиц Барселоны, ни любопытных туристов, покупающих плетеные эспадрильи и каталонских осликов, ни кипящей, как в последний день, жизни. Прошлое снова захватило его, будто говоря – найди во мне тот день, когда всё у вас с ней сломалось! И тогда, может быть, что-то поймешь. И что-то исправишь...
«Да что тут, к лешему, исправишь? — с горечью подумал он. — Ведь я-то — пустой. А пустеть начал, когда в ответ на ее скандалы стал эмоции отключать».
Друзья говорили: все бабы орут, терпи! И он терпел. Заставлял себя ничего не чувствовать – ни злости, ни обиды. Но не замечал, как броня, нарастая, не давала пробиться самому лучшему. Любовь, нежность, влечение — они тоже задыхались, гасли под ней... А Любаша, видя это, чувствуя, как утекает по капле то главное, что привязало его к ней, страдала еще больше. И чаще скандалила. Этот замкнутый круг сделал их жизнь невыносимой: каждый день война, каждый день!.. Слишком разные они оказались, чтобы спокойно жить вместе.
«А ведь в первый год она не была такой истеричкой, — вдруг осознал он. — Взбалмошная — да, своенравная — этого не отнять. И если мы ссорились, взвивалась смерчем, готовым всё разнести в хлам. Но успокаивалась быстро. Отходчивой была. Смеялась потом, сметая в совок осколки тарелок, что если бы не этот ее темперамент, не была бы она такой горячей в постели».
Когда же всё это изменилось? Да так, что его любимая женщина превратилась в злобную фурию? Хотя о том, что женщины меняются, он уже знал. Когда-то его невеста Катюша — такая верная, любящая, не представлявшая без него свою жизнь — перестала быть прежней, когда его посадили. И потом, выйдя из тюрьмы, он совсем не узнал ее. Холодная была, равнодушная. Говорила без презрения, но чувствовалось: он ей неприятен — как неприятно всё, что с ним связано. Поэтому, наверное, и пришла на назначенную им встречу — не его увидеть, а отдать холщовый мешочек, в котором прятала подаренные им драгоценности: то самое жемчужное колье, украшенное тремя большими бриллиантовыми подвесками, несколько колец с изумрудами и рубинами, широкий золотой браслет, усыпанный сапфирами. Его доля из старой помещичьей шкатулки.
Он несколько лет боялся к ним прикоснуться, хотя деньги были нужны. Продал драгоценности, лишь когда понадобились подъемные для продюсерского центра. Только колье оставил. Как память о том, что любовь – это бриллиант, у которого много граней. И каждая может подарить свет – или оцарапать до крови.
Шерман вздрогнул от накатившей вдруг боли, смешанной с пониманием: «Так вот почему она так взбесилась, когда увидела на Майе это колье! Я же рассказывал когда-то, что Катя примеряла его вместе с подвенечным платьем... И с момента того разговора — каким же дураком я был, разобрало же меня откровенничать! — Любаша стала меняться. Будто испугалась, и этот свой страх прятала за бесконечной ревностью, требованиями, истериками...»
Он измученно обхватил голову, потер виски, будто пытаясь прогнать эти мысли. Таксист, бормотавший что-то на своем родном испанском – видимо, медлительных пешеходов ругал, ведь машина уже несколько минут стояла на светофоре у перехода, а через него всё тащились какие-то странные молодые люди в длинных белых туниках — тут же обернулся, спросил, не прекращая жевать: