— Попал в воду, придется покупать новый.
— Если речь идет о преступлении, как я подозреваю, у тебя неприятности, Райан. Ты вчера ездил к Келлеру, прихватив пистолет, и, по твоим словам, немного потрепал его. Все это выдвигает тебя на завидную роль главного подозреваемого. Где ты был всю ночь?
— Ты в чем-то меня обвиняешь? — нахмурился Миллер.
— Я вернулся, дружище, чтобы тебе помочь. Хотел успеть раньше полиции.
Миллер с трудом сдерживал ярость, клокотавшую внутри. Смерть соперника была для него очень кстати, и он ничуть не сожалел, но Педро был прав — его положение аховое: у него есть мотив и была возможность. Он поведал другу, что приехал на виноградник Келлера вечером, около половины седьмого, хотя на часы он и не смотрел; ворота были открыты, он проехал метров триста, увидел дом и круглый фонтан, притормозил у входа и вышел с Аттилой на поводке: псу было нужно пописать. Он постучал раза три, наконец открыла латиноамериканка, она вытирала руки о передник и сказала, что Алана Келлера нет дома. Больше он не мог разговаривать: за ней следом вышла собака, блеклый лабрадор, виляющий хвостом, на вид совсем ручной, — но при виде Аттилы он принялся лаять. Аттила в свою очередь занервничал, стал рваться с поводка, и женщина захлопнула дверь у них перед носом. Он отвел Аттилу в грузовичок, снова позвонил, на этот раз дверь едва приоткрылась, и через щель ему сообщили на скверном английском, что Келлер вернется вечером и он может, если пожелает, назвать свое имя; он ответил, что лучше позвонит попозже. Все это время обе собаки лаяли: одна в доме, другая в грузовичке. Он решил подождать Келлера, но не мог оставаться там, войти его не пригласили, и было бы странно, если бы он расположился в машине; разумней, заключил он, подождать за оградой.
Миллер погасил фары и припарковался так, чтобы хорошо видеть въезд в имение, освещенный старинными фонарями.
— Ворота так и оставались открытыми нараспашку. Келлер попросту приглашал к себе грабителей — никаких мер предосторожности, хотя, кажется, у него в доме хранились произведения искусства и всякие ценные вещи.
— Дальше, — кивнул Аларкон.
— Я немного осмотрелся: по обе стороны от ворот шла глинобитная стена, метров на десять, скорее для украшения, чем ради безопасности; дальше границу имения отмечали кусты роз. Я заметил, что на них было много цветов, и это в начале марта.
— В котором часу приехал Келлер?
— Я ждал часа два. Его «лексус» остановился у ворот, Келлер вышел, забрал письма из почтового ящика, потом сел в машину, проехал через ворота и закрыл их с помощью дистанционного управления. Сам понимаешь, розовые кусты мне не были помехой. Я оставил Аттилу в грузовичке — не хотел пугать Келлера — и направился к дому прямо по дороге; не думай, что я прятался или пытался застигнуть его врасплох, ничего подобного. Я позвонил в звонок, и мне почти сразу же открыл сам Келлер. И — ты не поверишь, Педро: знаешь, что он мне сказал? Добрый вечер, Миллер, я ждал тебя.
— Латиноамериканка, должно быть, сказала ему, что бандит, похожий на тебя, его спрашивал. Тебя нетрудно опознать, Миллер, особенно если ты вместе с Аттилой. Келлер знал тебя. Может быть, и Индиана его предупредила, что ты угрожал разобраться по-свойски.
— Тогда бы он не впустил меня, а позвонил в полицию.
— Вот видишь, не такой уж он был слизняк, в конце-то концов.
Миллер вкратце рассказал, как прошел за Келлером в гостиную, садиться не стал, от предложенного виски отказался и стоя высказал все, что думал: он, Келлер, упустил свой шанс с Индианой, теперь она с ним, Миллером, и лучше в это дело не встревать — последствия могут оказаться плачевными. Если соперник и испугался, то сумел хорошо это скрыть и ответил невозмутимо, что решать должна одна только Индиана, и больше никто. Пусть она выберет лучшего, проговорил он с насмешкой и показал Миллеру на дверь, но поскольку тот не сдвинулся с места, попытался схватить его за руку. Неудачная мысль.
— Я отреагировал инстинктивно, Педро. Сам не знаю, в какой момент съездил ему кулаком по физиономии, — покаялся Миллер.
— Ты его ударил?
— Несильно. Из носа брызнула кровь, он немного пошатнулся, но не упал. Я себя чувствовал препогано. Что со мной, Педро? Из-за всякой ерунды теряю над собой контроль. Раньше я таким не был.
— Ты что-нибудь пил?
— Ни треклятой капли, дружище: ничего.
— И что ты потом сделал?