Он приносил Индиане скромные подарки — цветы или поэтические сборники, полагая, будто женщинам нравятся рифмованные стихи о природе — птичках, облачках, ручейках: это было верно относительно Индианы до того, как она познакомилась с Аланом Келлером, который в вопросах искусства и литературы безжалостно рубил по живому. Любовник посвятил ее в японскую традицию хайку и в ее современное продолжение, гэндай; но в глубине души она ценила и слащавые сентиментальные вирши.
Брунсвик носил джинсы, ботинки на толстой каучуковой подошве и кожаную куртку с металлическими заклепками, что совершенно не сочеталось с его ранимостью и какой-то кроличьей робостью. Как и о других клиентах, Индиана старалась выпытать о нем все, что можно, чтобы обнаружить источник болезни, но этот человек представлял собой чистый лист. Она почти ничего не знала о нем, а то, что удавалось выяснить, как-то забывалось, едва он закрывал за собой дверь.
В этот вторник в конце сеанса Индиана дала ему флакончик с эссенцией герани, чтобы вспоминать сны.
— Я не вижу снов, но мне бы хотелось увидеть во сне тебя, — промолвил Брунсвик в своем обычном меланхолическом тоне.
— Мы все видим сны, но мало кто придает им значение, — подхватила Индиана, вроде бы и не понимая намека. — Есть люди, вроде австралийских аборигенов, для которых сны не менее реальны, чем жизнь наяву. Ты видел рисунки аборигенов? Они рисуют свои сны, это невероятно. У меня на ночном столике лежит блокнот, и я, как только просыпаюсь, записываю туда самые значимые сны.
— Зачем?
— Для памяти: ведь они мне показывают путь, помогают в работе, разрешают сомнения, — объяснила она.
— Ты когда-нибудь видела меня во сне?
— Я вижу во сне всех своих пациентов. Мой тебе, Гэри, совет: записывай свои сны, размышляй над ними, — ответила она как ни в чем не бывало.
Пару сеансов в самом начале Индиана пыталась внушить Брунсвику мысль о благотворности медитации: изгнать все мысли, глубоко вдохнуть, так чтобы воздух проник в каждую клеточку тела, и выдохнуть, избавляясь от напряжения. Посоветовала во время приступа мигрени найти спокойное место, где можно расслабиться, и медитировать там пятнадцать минут, наблюдая за симптомами с любопытством, не сопротивляясь им. «Боль, как и прочие ощущения, отворяет двери души, — сказала она. — Спроси у себя самого, какие чувства ты приемлешь и от каких отрекаешься. Обрати внимание на свое тело. Если ты на этом сосредоточишься, увидишь, что боль меняется и что-то открывается внутри тебя — но, предупреждаю, ум, свыкшийся с неврозом, не даст тебе передышки, он станет отвлекать тебя идеями, образами, воспоминаниями. Тебе нужно время, чтобы познать самого себя, посидеть наедине с собой, молча, без телевизора, мобильника или компьютера. Пообещай, что будешь это делать, хотя бы по пять минут каждый день». Но как глубоко Брунсвик ни дышал, как ни медитировал, он по-прежнему оставался клубком нервов.
Индиана распрощалась с ним, прислушалась к тому, как шаги его удаляются по коридору, направляясь к лестнице, и, тяжело вздохнув, рухнула на стул: ее окончательно вымотала отрицательная энергия, исходившая от этого несчастного, и его романтические авансы, которые начинали серьезно ей досаждать. Ее работа требовала сочувствия, но иным пациентам так и хотелось свернуть шею.
Телефон Блейка Джексона принял с полдюжины звонков от внучки, пока он как сумасшедший гонялся за мячом во время игры в сквош. Когда последний тайм закончился, Блейк отдышался, вымылся, оделся. Было уже девять вечера, и его приятель тосковал по эльзасской еде и пиву.
— Аманда, это ты?
— Кто же еще? Ты ведь набрал мой номер, — отозвалась внучка.
— Ты мне звонила?
— Конечно, дед, ведь ты отвечаешь на мой звонок.