Едва две-три минуты прошло с тех пор, как Миллер вышиб дверь, и вот все кончено. Нужно двигаться дальше, продолжать зачистку деревни, но прежде — убедиться, что больше в доме никого нет. Он слышит, как рычит Аттила, светит фонариком и видит, что пес пробрался за очаг, там — маленькая комнатка, окон нет, на полу — солома: кладовка, не иначе; Миллер подмечает куски вяленого мяса на крюках, мешок с каким-то зерном, рисом или пшеницей, пару кувшинов с маслом, банки персиков в сиропе, явно купленные из-под полы, совершенно такие же, как на американских базах.
Аттила готов к броску, Миллер подзывает его, светя фонариком на кривые глинобитные стены, потом ворошит ногой солому и обнаруживает, что пол здесь не земляной, как везде в хижине, но дощатый. Очевидно, под этим полом что-то есть — может быть, взрывчатка, может быть, вход в пещеру террористов, — и Миллер знает, что должен вызвать подкрепление, но он вне себя; сам хорошенько не понимая зачем, он становится на одно колено и дергает доски одной рукой, другой сжимая автомат. Много силы не требуется, три дощечки поднимаются сразу: это дверца.
Он вскакивает, целится в люк, где, уж наверное, кто-то скрывается, по-английски приказывает выходить, но ответа нет; тогда, держа палец на спусковом крючке, он светит в щель фонариком и видит их. Сначала — девочку с платком на голове, она не спускает с Миллера таких же точно глаз, как у ее матери, скорчившись в подполе, где едва помещается; потом — мальчонку, которого она прижимает к себе, годовалого или двухлетнего, с пустышкой во рту. «Черт, черт, черт», — шепчет солдат, словно молится; встает на колени перед люком; сердце щемит так, что трудно дышать; он догадывается, что мать спрятала детишек и велела им сидеть тихо, не шевелясь, а сама готовилась их защищать выщербленным кухонным ножом.
«Морской котик» стоит на коленях, завороженный взглядом этой серьезной девочки, которая прижимает к себе братишку, защищая его своим телом. Он много чего наслушался: враг беспощаден, он превращает женщин в террористок-смертниц и использует детей для прикрытия. Он должен убедиться, не прикрывает ли девочка с младенцем вход в туннель или на склад взрывчатки; должен заставить их выйти из подпола — но не может этого сделать. Наконец он встает, подносит палец в перчатке к губам, показывая девочке, чтобы она сидела тихо, закрывает дверцу, разравнивает солому и, спотыкаясь, выходит прочь.
Операция в той афганской деревне обернулась провалом, но, кроме американцев и тех афганцев, которые остались в живых, об этом никто не узнал. В случае если в заброшенном местечке было гнездо террористов, кто-то предупредил их заранее, так что они успели разобрать свое оборудование и исчезнуть без следа. Не нашли ни оружия, ни взрывчатки, но сам факт, что в деревне оставались только старики, женщины и дети, служил достаточным доказательством того, что подозрения ЦРУ были обоснованны. В результате штурма четыре афганца получили ранения, один — тяжелое, и две женщины были убиты в том, первом доме. Официально ночной атаки никогда и не было, никакого расследования не проводилось, а если бы кто-то стал задавать вопросы, братья-спецназовцы, стакнувшись, отвечали бы одно и то же, но никого это не интересовало. Райан Миллер должен был в одиночку нести на себе груз содеянного; товарищи не требовали объяснений, ведь в данных обстоятельствах он действовал как полагалось и стрелял в целях самозащиты или из предосторожности. «Остальные захватили деревню с минимальными потерями, только у меня ситуация вышла из-под контроля», — признался Миллер Индиане. Он знал, что бой — это хаос, риск всегда очень высок. Он мог получить ранение, черепно-мозговую травму, остаться инвалидом; мог погибнуть в бою или попасть в плен к врагу, где бы его мучили, а потом казнили; он не питал иллюзий относительно войны, поступив на службу не ради мундира, оружия и славы, а по призванию. Он шел на смерть и нес смерть, гордясь тем, что принадлежит к нации, прославившей себя. Он был непоколебимо верен присяге, никогда не подвергал сомнению полученные приказы или методы, применявшиеся ради достижения победы. Он признавал, что придется убивать гражданское население, это неизбежно, в любой современной войне на одного убитого солдата приходится десять жертв среди мирных жителей; в Ираке и Афганистане половина побочного эффекта была вызвана атаками террористов, а вторая половина — огнем американцев. И все-таки до сих пор задания, которые доводилось выполнять их взводу, не предполагали стычек с безоружными женщинами и детьми.