На следующий день я снова оказалась возле его дома, припарковавшись на привычном месте в тени деревьев, с новым, более мощным объективом на камере и с тяжелым, давящим чувством на душе, которое не оставляло меня с самого утра, с той самой минуты, как я проснулась и поняла, что единственное, о чем могу думать, – это он. Я видела, как он выходит из подъезда – высокий, собранный, в темном пальто, с тем же оценивающим, цепким взглядом, что и прежде, – садится в свою машину, даже не подозревая, что за ним наблюдают, что каждое его движение фиксируется, каждый шаг анализируется. Я последовала за ним на почтительной дистанции, стараясь не привлекать внимания, сливаясь с потоком машин, и весь тот день превратился для меня в череду странных, почти интимных открытий, которые заставляли сердце биться чаще, а разум – метаться между профессиональным долгом и нарастающим личным участием.
Он заехал в кофейню на набережной, где заказал черный кофе и, устроившись у окна, почти час просто смотрел на воду, не прикасаясь к телефону, не читая книгу, не делая ничего, просто глядя в одну точку, словно в попытке найти в текущей воде ответы на какие-то свои вопросы, решения для своих внутренних демонов.
Затем была долгая, неспешная прогулка по парку – медитативная, почти ритуальная, во время которой он иногда останавливался, чтобы покормить голубей или просто постоять под старым кленом, закрыв глаза и подставив лицо осеннему солнцу. В эти моменты его лицо теряло привычную суровость, становясь почти беззащитным, открытым, и это зрелище вызывало во мне странное, щемящее чувство жалости и понимания. Никаких встреч, никаких подозрительных разговоров по телефону, никаких признаков той самой бурной, публичной жизни, которую я по привычке ожидала от человека с таким прошлым и с таким, без сомнения, сложным настоящим.
Это была жизнь отшельника, человека, добровольно заключившего себя в рамки одиночества, и чем дольше я наблюдала за ним, тем сильнее во мне росло понимание, что за его спокойной, почти отрешенной внешностью скрывается огромная, невысказанная боль, та самая, что осталась после «инцидента в Махачкале» и что, вероятно, и привела его в «Тонкую грань» как в последнее прибежище. Я делала снимки – крупным планом, чтобы запечатлеть малейшие изменения в выражении его лица, общие, чтобы передать всю глубину его одиночества, с каждым новым щелчком затвора во мне нарастал внутренний конфликт, мучительная борьба между журналистом, видевшим в нем лишь источник потенциальной сенсации, и женщиной, которая начинала видеть в нем живого, страдающего человека, заслуживающего не разоблачения, а, возможно, помощи.
Вечером, вернувшись домой, я разложила все фотографии на большом столе, превратив его в импровизированную, но до мелочей продуманную карту его дня, и села напротив, пытаясь совместить, сложить в единую картину образ Льва Баженова – молчаливого, одинокого, с грузом непрожитого прошлого за плечами – с тем самым Тихим, что сидел за матовым стеклом и одним лишь голосом, одним лишь словом заставлял меня терять контроль над собой, пробуждая давно забытые, запретные чувства. Эти два образа нисколько не противоречили друг другу, напротив, они идеально дополняли друг друга, создавая сложный, многогранный портрет человека, который нашел свой, уникальный способ справляться со своими демонами, помогая справляться другим с их демонами, и в этом был свой, извращенный смысл, своя жестокая ирония судьбы. И в этот момент, глядя на разложенные передо мной свидетельства его повседневной жизни, я с ужасом и одновременно с каким-то щемящим облегчением осознала, что мое расследование, начатое с благой, как мне тогда казалось, цели разоблачения «секты для богатых», превратилось во что-то совершенно иное, неподконтрольное и пугающее – в навязчивую, почти болезненную попытку понять этого человека, докопаться до сути его боли, и, возможно, даже помочь ему, хотя как именно я могла бы это сделать, не предав при этом ни себя, ни свои принципы, я не представляла. Я закрыла глаза, чувствуя, как четкая, всегда такая надежная граница между профессиональным долгом и личной заинтересованностью начинает стремительно размываться, терять очертания, и поняла, что стою на краю глубокой, темной пропасти, готовая шагнуть в неизвестность, последствия которой не могу предугадать и которая может поглотить меня целиком, не оставив от прежней Виктории Гореловой и следа.