Я открыла рот, но слова застряли в горле.
– Кто-то принуждал тебя остаться против твоей воли?
– Нет, но...
– Кто-то требовал от тебя денег сверх оговоренной платы?
– Нет, однако...
– Ты наблюдала, как кого-то ломают психологически? Видела жертв? Разговаривала с ними?
– Я не... не успела...
– Значит, у тебя нет ни одного доказательства. Только чьи-то слова. Чьи, Виктория? Кто дал тебе это задание?
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. А ведь он прав. За все эти недели я не нашла ничего. Ни одного свидетельства насилия, ни одной жертвы. Только... только он. Его голос. Эти сеансы, которые заставляли меня чувствовать то, что я никогда раньше не чувствовала.
– Моя редактор, – прошептала я. – Марина Сергеевна. Она сказала, что есть жалобы, что девушек там... что их...
– И ты поверила? Не проверила? Не попыталась найти хоть одну из этих девушек?
– Я... пыталась, но...
– Но никого не нашла. Потому что их нет.
Слезы подступили к глазам неожиданно, предательски. Я изо всех сил пыталась их сдержать, но не смогла. Что я наделала? Я пришла туда с готовым приговором, не дав себе труда проверить информацию. Я, профессиональная журналистка, которая всегда гордилась своей дотошностью, поступила как новичок-стажер.
– Боже, – выдохнула я, опускаясь на диван и закрывая лицо руками. – Что же я теперь буду делать? У меня нет статьи. Нет доказательств. Марина убьет меня. Она ждет материал уже две недели, а я...
Слезы полились сами, и я уже не могла их остановить. Весь стресс, все напряжение последних недель обрушились разом. Я плакала, как не плакала, наверное, с детства – навзрыд, не стесняясь, не пытаясь держать лицо.
Я услышала, как он поднялся с кресла. Услышала тихие шаги по паркету. А потом почувствовала его руки – сильные, теплые, которые обняли меня за плечи и притянули к себе.
Прижавшись лицом к его груди, чувствуя запах его кожи – чистый, мужской, успокаивающий, я плакала, пока он молча гладил меня по волосам, по спине, размеренно, ритмично, как успокаивают напуганного ребенка.
Ни слова. Только его руки, его тепло, его присутствие.
И впервые за много лет я почувствовала себя в безопасности.
Глава 10
Вика
Истерика отступила так же внезапно, как и накатила, оставив после себя ощущение опустошенной, вывернутой наизнанку ракушки. Стыд пылал на моих щеках, но его руки, крепкие и уверенные, не отпускали. Он просто держал меня, пока рыдания сменялись прерывистыми всхлипами, а потом и вовсе тишиной, нарушаемой лишь мерным биением его сердца под ухом. В этом молчаливом приюте не было ни оценок, ни упреков, ни торжества победителя. Было лишь странное, непонятное затишье после бури.
Когда я наконец осмелилась поднять голову, его взгляд был спокоен и лишен той пронзительной остроты, что резала меня за стеклом.
– Тебе нельзя садиться за руль, – произнес он тихо, его голос был низким и немного хриплым после долгого молчания. – Останься. Переночуешь в гостевой.
Это не было предложением, это была констатация факта, произнесенная с той же неоспоримой уверенностью, с какой он отдавал приказы в клубе. Но на этот раз в ней не было власти, а была забота, та самая, в которой я так отчаянно нуждалась.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Протестовать? У меня не оставалось сил даже на это.
Он провел меня по короткому коридору, открыл дверь в небольшую, но уютную комнату с минималистичной обстановкой – кровать, прикроватная тумба, встроенный шкаф.
– Полотенца и все необходимое в ванной. Если что – я рядом.
Он вышел, закрыв за собой дверь, и я осталась одна, прислушиваясь к отдающимся в висках ударам сердца. Воздух в комнате пах им. Не парфюмом, а кожей, чистотой и чем-то неуловимо мужским, тем самым, что остался на моей коже и одежде после его объятий. Этот запах сводил с ума.
Я нашла ванную, огромную, с душем за матовым стеклом. Включила воду, почти кипяток, надеясь, что он смоет и следы туши с лица, и это всепоглощающее смятение внутри. Но даже под струями, которые обжигали кожу, его запах преследовал меня. Он был в паре, что поднимался от моего тела, в текстуре полотенца, которым я вытиралась. Чужое, но уже такое знакомое мыло, новая зубная щетка из запечатанной упаковки – все это лишь подчеркивало абсурдность ситуации. Я, Виктория Горелова, разоблачительница, мылась в душе у человека, которого должна была уничтожить.
Надев предложенный халат, мягкий, темный, пахнущий им, я вернулась в гостевую. Выключила свет и легла на прохладную простыню. Но сон не шел. Тело было истощено, но разум метался, как пойманная в клетку птица. Мысли путались, возвращаясь к его рукам, к его голосу, к тому, как он смотрел на меня, когда я плакала. Никто и никогда не видел меня такой.