Грань между журналистом и женщиной, между охотником и жертвой, была не просто стерта. Она была взорвана. И на ее руинах осталась только одна, пронзительная, физическая правда – я хотела его. Не как объект расследования, не как ключ к разгадке. А как мужчину.
Решение созрело внезапно, с кристальной ясностью. Оно было безумным, опасным и единственно верным.
Я встала с кровати. Пол удивительно не был холодным под босыми ногами. Приоткрыв дверь, я прислушалась. В квартире царила полная тишина. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах.
Я прошла по темному коридору к его спальне. Дверь была приоткрыта, а в комнате падал лунный свет из панорамного окна, очерчивая серебристым контуром его фигуру под одеялом. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову. Лицо, обычно собранное и строгое, сейчас было расслабленным, почти беззащитным. В лунном свете проступали морщины у глаз, следы усталости и, возможно, боли. Он спал.
Или нет.
Сделав шаг в комнату, я остановилась в нерешительности. А что, если он прогонит меня? Что, если все это – лишь ловушка, а его забота была очередной игрой?
Но было уже поздно отступать. Я медленно развязала пояс халата. Тяжелая ткань соскользнула с плеч и бесшумно упала на пол к моим ногам. Я стояла перед его кроватью совершенно голая, чувствуя, как ночной воздух касается кожи, заставляя ее покрываться мурашками.
И в этот момент он открыл глаза.
Он не вздрогнул, не удивился. Его серые глаза, казалось, видели меня еще до того, как он их открыл. Они медленно скользнули по моей фигуре, от ступней до лица, и в них вспыхнул тот самый огонь, который я чувствовала сквозь матовое стекло – хищный, голодный, признающий свою добычу.
– Виктория, – его голос был низким, хриплым от сна. – Если ты не хочешь этого по-настоящему, тебе лучше уйти сейчас. Пока не поздно.
В его тоне не было угрозы. Было предупреждение. Последняя черта, которую он давал мне переступить.
– Я хочу, – выдохнула я, и мой собственный голос прозвучал чужим, хриплым от желания. – Я уверена.
Больше не было нужды в словах.
В следующее мгновение он резко откинул одеяло. Его тело, сильное и рельефное, на одно мгновение оказалось в лунном свете, а потом он был уже рядом. Его руки обвили меня, прижали к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание. Его губы нашли мои – нежно, но требовательно.
Это был не поцелуй, а какое-то поглощение. Голодный, отчаянный поцелуй, в котором выплеснулось все напряжение этих недель – слежка, сеансы, борьба, слезы. Я отвечала ему с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, в его плечи, чувствуя, как горячая кожа прилипает к моей.
Он поднял меня на руки, как перышко, и бросил на кровать. Его вес, твердый и надежный, придавил меня, и это было именно то, чего я хотела – чтобы меня сломали, чтобы стерли в порошок, чтобы не осталось ни мыслей, ни страхов, ни прошлого, ни будущего. Только здесь и сейчас. Только он и я.
Его губы скользнули по шее, груди, животу. Каждое прикосновение было и пыткой, и наслаждением. Он знал мое тело лучше, чем я сама, будто все те сеансы были лишь репетицией к этому моменту. Когда его язык коснулся самого интимного места, я вскрикнула, впиваясь пальцами в простыни. Он не останавливался, доводя меня до первого, сокрушительного оргазма, который прокатился волной, заставив все тело содрогнуться.
Но это было только начало.
Он вошел в меня не сразу. Сначала – лишь натяжение, обещание, от которого перехватывало дух. Я замерла, всеми фибрами ощущая этот миг на грани, и тогда он двинулся. Медленно, неумолимо, заполняя собой до краев, пока я не почувствовала, что во мне не осталось ни единой пустоты, ни одной трещины, куда могла бы прокрасться мысль. Я обвила его ногами, впилась пятками в его напряженные мышцы, притягивая глубже, в самое нутро, желая, чтобы он разорвал меня на части и собрал заново – уже другую.
И тогда он начал двигаться. Его ритм был не просто неистовым – он был исповедальным. Каждый толчок был словно выбитым из груди словом, которое мы не решались произнести вслух. Каждое движение – откровением, стиравшим границы между болью и наслаждением. В этом ритме рассыпалась в прах моя прежняя жизнь: карьера, принципы, стальное самообладание. Все это оказалось хрупким фарфором, разбивающимся о простую, животную правду его тела внутри моего. Я перестала думать, перестала быть Викой. Я была лишь кожей, отзывающейся на каждое прикосновение, лишь плотью, которая плавилась и издавала сдавленные, бессвязные звуки, то ли стоны, то ли мольбы.