Глава 14
Вика
Возвращение в редакцию на следующее утро было похоже на вхождение в абсолютно стерильное, враждебное пространство, где каждый вдох со свистом выдает тебя, а искусственное освещение вытравляет малейшие тени, под которыми можно было бы укрыться. Я шла к своему столу, ощущая на спине невидимые взгляды коллег, которые, возможно, уже уловили запах перемен или просто проецировали на меня собственное напряжение, неизменно витавшее в воздухе перед дедлайнами.
Я включила компьютер, и белый экран документа, предназначенного для статьи о «Тонкой Грани», уставился на меня слепым, обвиняющим взглядом – в нем не было ничего, кроме пары абзацев запутанных, кающихся размышлений о природе контроля, которые я накатала вчера в попытке создать видимость работы. Этого было катастрофически мало, и Марина Сергеевна, с ее наметанным чутьем хищницы, давно уже должна была почувствовать подвох.
Ее вызов, прозвучавший из динамика телефона ровно через пятнадцать минут после моего прихода, не стал для меня неожиданностью – это был лишь вопрос времени, и время это истекло. Я поднялась, поправив пиджак, который внезапно показался мне слишком тесным, и направилась в ее кабинет, чувствуя, как холодок тревоги ползет по позвоночнику, но стараясь дышать ровно, удерживая на лице маску профессиональной собранности. Она сидела за своим идеально чистым столом, будто за баррикадой, и ее взгляд, отточенный годами в большой журналистике, встретил меня у порога – не буравящий, а оценивающий, медленный, словно она взвешивала меня на невидимых весах и находила недостачу.
– Садись, Виктория, – сказала она, и ее голос, лишенный привычной стали, прозвучал почти устало, что было в тысячу раз опаснее. – Покажи, что у тебя есть.
Я молча открыла ноутбук, развернула его к ней и запустила тот самый злополучный файл. Она скользнула взглядом по экрану, и ее лицо оставалось непроницаемым, пока она не дочитала до конца. Затем она медленно откинулась в кресле, сложив пальцы перед собой, этот жест всегда предвещал разговор не на равных, а с позиции судьи, выносящего приговор.
– Объясни мне, – начала она тихо, растягивая слова, – каким образом твое расследование, начатое с конкретной целью разоблачения потенциально преступной организации, скатилось до уровня дневника подростка, переживающего экзистенциальный кризис? Где факты, Горелова? Где имена, суммы, свидетельства? Где, в конце концов, тот самый острый материал, который я жду от тебя уже третью неделю?
– Материал сложный, Марина Сергеевна, – я начала, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Люди там… это не просто жертвы или преступники. Чтобы докопаться до сути, нужно время. Нужно вызвать доверие.
– Доверие, – она повторила это слово с легкой, язвительной интонацией. – Интересный выбор термина. Мне начинает казаться, Виктория, что ты не просто вызываешь доверие, а сама начинаешь ему поддаваться. Твои последние «наработки» – это не попытка анализа, это почти что рефлексия. Ты пишешь не о них, ты пишешь о себе. Или, что еще более тревожно, ты пишешь для кого-то.
Она сделала паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе, тяжелыми и неоспоримыми.
– Я не понимаю, – пробормотала я, чувствуя, как под пиджаком на спине выступает холодный пот.
– Не понимаешь? – она наклонилась вперед, и теперь ее глаза, серые и безжалостные, впились в меня. – Давай я проясню. Ты уходишь в туман, Вика. Раньше ты работала как хирург – точно, холодно, без лишних движений. А теперь, тебя словно подменили. Ты пропускаешь сроки, ты приносишь сырой, эмоциональный текст, в котором нет ни грамма твоего прежнего беспощадного профессионализма. И у меня есть только одно объяснение такому… перерождению. Личная заинтересованность. Ты слишком близко подошла к своему объекту. Или, может быть, к кому-то конкретному внутри этого объекта.
Мое сердце заколотилось где-то в горле, ударяя в барабанные перепонки глухими, паническими ударами. Она не знала деталей, она не знала о Льве, но она учуяла слабину, почувствовала, что я вышла из-под контроля, что во мне появилась трещина, через которую утекает моя прежняя, железная воля.
– Это не так, – выдохнула я, но мой голос прозвучал слабо, как оправдание ребенка, пойманного на вранье.
– Не ври мне, – ее голос стал резким, как удар хлыста. – Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Я вижу, как изменилось твое состояние, твоя энергетика. Ты не спишь по ночам, но не из-за написания статьи. Ты где-то бываешь, с кем-то проводишь время и это отвлекает тебя от работы. От нашей работы. Это, Виктория, непростительно.