Я замерла на секунду, но ноги уже сами начали расходиться в стороны, будто он физически раздвинул их ладонями.
– Вот так? – прошептала я, чувствуя, как платье задирается выше бедер. – Или ты хочешь, чтобы я сделала это шире, чтобы ты точно увидел, какая я уже мокрая от одного твоего голоса?
– Я не вижу тебя, Гроза. Но я слышу, как дрожит твое дыхание, когда ты лжешь. Продолжай говорить, расскажи, чего ты хочешь на самом деле.
Я прикусила губу и наклонилась чуть ближе к стеклу.
– Я хочу, чтобы ты приказывал мне, чтобы каждое твое слово заставляло меня дрожать и течь, чтобы я забыла, кто я и зачем пришла, чтобы осталась только нужда подчиняться тебе, пока ты не разрешишь мне кончить.
– Хорошо, – сказал он так тихо, что я едва расслышала. – Тогда трогай себя. Через ткань. Медленно. И не смей ускоряться, пока я не скажу.
Пальцы сами легли между ног, и я выдохнула, чувствуя, как трусики промокли насквозь.
– Так? – прошептала я, проводя по себе кончиками пальцев. – Это то, что ты хотел услышать? Что я уже делаю все, что ты говоришь, хотя мы даже не знакомы?
– Пока ты делаешь это, потому что тебе нравится притворяться послушной, – ответил он все тем же ровным голосом. – Но ты все еще лжешь, скажи мне настоящую причину, почему ты здесь, Гроза. Или я уйду прямо сейчас.
Я замерла. Пальцы остановились. Сердце ухнуло куда-то вниз.
– Я… я правда пришла чтобы… – выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. – Просто это первый раз, поэтому немного боюсь, но хочу продолжать, хочу, чтобы ты…
– Лжешь, – сказал он спокойно, без злобы, без раздражения, просто констатируя факт.
Силуэт исчез. Свет погас. Сеанс был окончен.
Я осталась одна, с рукой между ног, с мокрым кружевом и ощущением, что только что проиграла партию, даже не поняв правил.
Вышла на улицу, и волна тошноты подкатила к горлу – не от запаха выхлопных газов или городской грязи, а от острого, пронзительного чувства унижения, которое сдавило виски и заставило сердце биться с бешеной, нездоровой частотой. Он видел меня насквозь, с первого же взгляда, с первого же моего подобранного, выверенного слова – вся моя дурацкая, тщательно продуманная игра, все эти заученные фразы и наигранная неуверенность, в которую я сама почти поверила, рассыпались в прах за какие-то секунды, под давлением его молчаливого, неумолимого внимания.
Я шла, не разбирая дороги, почти не видя перед собой ничего, кроме размытых пятен фонарей и силуэтов прохожих, и так сильно сжимала ручку своей сумки, что пальцы онемели, но я не могла их разжать, будто это была единственная точка опоры в рушащемся мире. «Лжешь». Всего одно слово, короткое, как удар, но оно жгло изнутри, оставляя на душе болезненный, тлеющий ожог. Он не повелся на легкую добычу, не клюнул на приманку, а значит, он не новичок, не случайный посетитель, зашедший сюда за простыми ощущениями. Или… или здесь кроется что-то большее, и он сам кого-то ищет так же, как ищу я, только его методы оказались тоньше, а маска – прочнее.
Остановившись у огромной, сверкающей витрины дорогого кафе, я уставилась на свое бледное, искаженное отражение в темном стекле – испуганная девочка с широкими глазами и дрожащими губами, именно такой я и пыталась казаться, вживаясь в роль до мелочей, и именно эту маску он безжалостно сорвал, обнажив нервы и показав мне мое же собственное ничтожество в этом деле. Значит, этот метод не работает, с ним он бесполезен, нужно искать другой подход, более глубокий, более… настоящий, хотя само это слово теперь казалось мне опасным и двусмысленным.
Я зашла внутрь, заказала капучино – руки все еще дрожали, и я с трудом удерживала чашку, разместившись за дальним столиком, в полумраке, пытаясь унять дрожь в коленях и навязчивую мысль, выстукивающую в висках: провал, полный и оглушительный, крах всех планов в самом начале. Но… что, если это не провал? Что, если это и есть первая, самая ценная зацепка, та ниточка, потянув за которую, можно распутать весь клубок?
Он не просто так это сказал, бросил это слово в тишину, будто бросил камень в воду и наблюдал за расходящимися кругами. Он что-то понял, уловил ту самую, почти неосязаемую нотку фальши в моем голосе, заметил слишком отрепетированные, идеально выстроенные фразы, или, что еще страшнее, он почувствовал исходящую от меня опасность, ту самую охотничью настороженность, которую хищник безошибочно узнает в другом хищнике, даже если тот притворяется безобидной овечкой.
Эта мысль засела в мозгу, горячая и навязчивая, пуская корни и обрастая новыми догадками. А что, если он не жертва этой системы, не один из тех, кого нужно спасать? Что, если он – ее часть, один из тех, кто держит всех на крючке? Или, может быть, все сложнее, и он, как и я, здесь под прикрытием, ведет свою собственную игру, цели которой мне пока неведомы?