– Пусть пытаются, – я почувствовала, как из глубины поднимается давно забытое, дикое упрямство. – Все факты в статье проверить можно. Документы – подлинные. Свидетель – настоящий. А про «связь»… пусть говорят. Мне больше нечего стыдиться.
Она смотрела на меня, и постепенно гнев в ее глазах сменился чем-то иным – усталым, почти человеческим пониманием.
– Ты стала другой, совершила переход. От реакции — к действию. От поиска внешних причин — к порождению своих собственных. Это опасно и очень одиноко.
– Не одиноко, – поправила я ее тихо.
Она кивнула, до конца осознав смысл моих слов. Поняла, что стоит не на руинах моей карьеры, а на пороге нового мира, в который ей самой доступа нет.
– Что ж, – она вздохнула, поворачиваясь к выходу. – Карьеры в нормальных СМИ тебе больше не сделать. Но, судя по всему, ты к этому и не стремишься. Удачи, Вика. Надеюсь, твоя правда стоит той цены, которую ты за нее заплатила.
Она ушла, и дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Я осталась стоять посреди просторной, залитой дневным светом гостиной, слушая гул города за окном и тихий шелест интернет-шторма, который я сама и подняла. Марина Сергеевна была права: я потеряла все, что имела в старой жизни. Но, стоя здесь, в центре этого безумия, я впервые за долгие годы не чувствовала себя одинокой. И это ощущение было дороже любой репутации.
Глава 19
Лев
Тишина, наступившая после публикации статьи и визита Марины Сергеевны, была обманчивой – не затишьем перед бурей, а той звенящей, натянутой до предела паузой, когда все живое замирает, предчувствуя новый, еще более сокрушительный удар. Мы с Викой не обсуждали ее разговор с бывшим редактором, слова той были как рентгеновский снимок, обнаживший костяк нашей ситуации, дополнительные комментарии были излишни, как попытка описать уже видимую всеми рану.
Я наблюдал за Викой: она была сосредоточена, почти отрешена, часами сидела перед мониторами, отслеживая реакцию в сети, отвечая на редкие, фильтрованные через Анну, запросы от серьезных журналистов, и в ее позе, в ее сжатых губах читалась не нервозность, а та самая холодная, профессиональная выдержка, которую я видел в ней в самом начале. Теперь, очищенная от фальши, закаленная в огне ее собственного выбора она больше не играла ролей. Она была собой. И это «я» оказалось куда крепче и опаснее всех ее прежних масок.
Именно это спокойствие и стало первой приметой надвигающейся беды. Когда система, построенная на лжи и силе, сталкивается с неподкупной, молчаливой правдой, ее последним аргументом всегда становится грубое, примитивное насилие – попытка сломать то, что нельзя купить или запугать. Сигнал пришел от Димы поздно вечером на вторые сутки после публикации. Его голос в трубке был сдавлен, но не паническим – скорее яростным, как у зверя, которого тронули в его логове.
– Лев, слушай. Артем. Он не вышел на связь после обеда. Не отвечает на телефон. Его девушка в панике – он должен был заехать к ней, но не приехал и не звонил. Последний раз его видели выходящим из его же подъезда в два часа. Наша наружка на его доме… ее в тот день не было. Я отозвал людей на переговоры с юристами по поводу статьи. Это моя ошибка.
Ледяная волна пронеслась по моему позвоночнику. Артем. Тихий, бледный технарь, который жил в мире кодов и серверов, наш главный свидетель реальности взлома и ключ ко всей цифровой обороне. Одиченко не стал бить по Вике – это было бы слишком очевидно, слишком громко. Он выбрал самое слабое, самое незаметное звено в нашей цепи. Цель была ясна: не убить (пока), а выжать информацию, получить доступы, найти исходники статьи, компромат, а затем, вероятно, инсценировать несчастный случай или самоубийство смущенного хакера. Это была классическая, грязная работа.
– У него есть трекер? – спросил я, уже поднимаясь с кресла и мысленно перебирая варианты.
– В телефоне. Но телефон сейчас глушится или выключен. Последний сигнал – с парковки у гипермаркета «Глобус» на выезде из города, в районе двух тридцати. Дальше – тишина.
– Собирай всю доступную информацию по этому месту и за последние сутки. Камеры, патрули ГИБДД, все. Я выезжаю.
Я положил трубку и повернулся к Вике. Она уже стояла рядом, бледная, но с абсолютно ясным взглядом.
– Они взяли Артема, – констатировала она, не задавая лишних вопросов.
– Да. Мне нужно его найти.
– Я еду с тобой.
Это было не предложение и не просьба. Это было заявление. Я посмотрел на нее, видя в ее глазах не истерику, а ту же самую стальную решимость, что была у меня. Она чувствовала свою ответственность. И, что важнее, она была частью этой войны теперь. Отправлять ее в безопасное место означало бы снова сделать ее пешкой, жертвой. А она уже давно перестала ею быть.