– Хорошо, – кивнул я. – Но ты делаешь только то, что я скажу. Без дискуссий.
Мы выехали через десять минут. Я вел машину, автоматически анализируя возможные точки: заброшенные склады, пустующие ангары на промзоне рядом с тем гипермаркетом, частные гаражи. Дима сбросил на планшет карту с двумя наиболее вероятными локациями – бывшей автомойкой, принадлежавшей через три цепочки одному из подставных лиц Одиченко, и недостроенным логистическим центром, строительство которого он когда-то заморозил. Тишина в салоне была густой, но не тягостной – мы оба были сосредоточены на одной цели, и это сосредоточение вытесняло страх.
Мы остановились в полукилометре от недостроенного центра – огромного, мрачного каркаса из бетона и арматуры, черневшего на фоне ночного неба. Я заглушил двигатель.
– Сиди здесь. Двери на замке. Если через час я не вернусь и не подам сигнал – уезжай к Диме и вызывай его людей. Не полицию. Его людей. Поняла?
– Поняла, – ее ответ был четким, без дрожи.
Я вышел, растворившись в темноте. Двигался быстро, используя тени и укрытия, как делал это сто лет назад, на другой войне. Здания были пусты, лишь ветер гулял по бетонным коробкам, гремя кусками полиэтилена. И тогда я услышал звук – не крик, а приглушенный стон, и лязг металла. Он доносился из полуподвального уровня, куда вела грузовая рампа. Спустившись, я увидел слабый луч фонарика, мечущийся в темноте. Их было трое. Два крупных силуэта в куртках-бомберах стояли над третьим, который сидел, скрючившись, на стуле, со скотчем на рту. Артем. Один из стоящих что-то негромко, настойчиво говорил ему в лицо, другой похаживал рядом, сжимая в руке не то дубинку, не то монтировку.
Я не стал кричать, не стал предупреждать. Я просто вошел в круг света, сделав два быстрых, бесшумных шага. Тот, что похаживал, заметил движение первым, начал разворачиваться, но было уже поздно. Мой удар, отточенный годами тренировок и отчаянием человека, защищающего свое, пришелся точно в горло. Он захрипел, рухнув на колени. Второй, тот, что говорил с Артемом, рванулся ко мне, выхватывая из-за пояса что-то блестящее – нож. Время замедлилось. Я видел его дикое, перекошенное злобой лицо, слышал собственное ровное дыхание. Нож блеснул, описывая дугу. Я уклонился, поймал его руку на блоке, и следующий удар – локтем в лицо, раздался с глухим, костным хрустом. Он отлетел к стене и затих. Все заняло меньше двадцати секунд.
Я подошел к Артему, сорвал с его рта скотч. Он задыхался, в его глазах стоял животный ужас.
– Тихо, все кончено. Можешь идти?
Он кивнул, беззвучно, и я помог ему подняться. В этот момент из темноты, с верхней площадки рампы, раздался хлопок – не громкий, приглушенный. Пуля пробила бетон в полуметре от нас, осыпав нас пылью. Четвертый. Стрелок, оставленный наверху для прикрытия. Я рванул Артема за собой в ближайший дверной проем, в абсолютную темноту, чувствуя, как адреналин бьет в виски. Нужно было менять позицию, уводить его отсюда. И тогда снаружи, со стороны парковки, где мы оставили машину, раздался пронзительный, длительный гудок автомобильного сигнала – нажатый и не отпускаемый. Вика.
Этот звук, дикий и неожиданный в ночной тишине, сработал как отличная диверсия. Выстрелов больше не последовало. Я услышал быстрые шаги, удаляющиеся в противоположную сторону. Стрелок, решивший не связываться и уйти.
Минут через десять, когда я вывел дрожащего Артема на поверхность, Вика стояла у машины, бледная как смерть, но с телефоном в руке – на экране был уже набран номер Димы.
– Я думала… если они услышат сигнал, они отвлекутся, – сказала она просто, глядя на меня.
Я кивнул, не находя слов. Ее поступок был безумным, рискованным, но он сработал. Она не осталась в безопасности. Она стала частью боя.
Мы довезли Артема до Димы, передали его врачам и людям, которые должны были спрятать его до окончания всей истории. Возвращались в лофт на рассвете, когда город только начинал просыпаться, окрашивая небо над крышами бледной, водянистой полосой. В салоне снова стояла тишина, но теперь она была другой – тяжелой, переполненной невысказанным.
Когда дверь закрылась за нами, и мы остались в пустом, залитом серым светом помещении, напряжение, копившееся все эти часы, наконец, нашло выход. Не в словах, а в действии. Она повернулась ко мне, и в ее глазах было все – и страх, и ярость, и та самая хрупкость, которую она так яростно прятала. И я не выдержал. Я притянул ее к себе, и поцелуй, который последовал, не был нежным – он был жадным, отчаянным, как проверка на прочность, как попытка убедиться, что мы оба еще живы, что мы здесь, что мы – вместе, несмотря на кровь, страх и груз всего, что произошло. Мы не говорили ни слова. Просто срывали друг с друга одежду, как доспехи, в которых только что шли в бой, и наши тела, еще полные адреналина и дрожи, слились в новом, яростном единоборстве – уже не против врага, а против того призрака одиночества и смерти, который только что коснулся нас своим крылом. Это был не секс утешения. Это был акт утверждения жизни. Нашей жизни, какой бы сложной, опасной и непредсказуемой она ни была.