А потом, когда все стихло, и мы лежали, просто дыша, прижавшись друг к другу в постели, я наконец произнес то, что висело в воздухе с момента нашей первой встречи за матовым стеклом.
– Что мы делаем, Вика? – спросил я тихо, глядя в потолок. – К чему все это ведет? У нас нет нормальной жизни. Только войны, угрозы, статьи, которые меняют мир, но ломают нас самих. Что будет, когда эта война с Одиченко закончится? Начнется другая?
Она долго молчала, ее рука лежала на моей груди, и я чувствовал биение ее сердца, постепенно успокаивающееся.
– Я не знаю, – наконец прошептала она. – Я не знаю, что будет. Но я знаю, что сейчас не хочу быть нигде, кроме как здесь. С тобой. Даже если «здесь» – это край пропасти. Мне не нужна нормальная жизнь, Лев. Мне нужна… настоящая. А это – она. Со всей ее грязью, опасностью и болью. И с тобой.
Ее слова не давали ответов. Они лишь констатировали факт. Мы были двумя сломанными людьми, нашедшими друг в друге не спасение, а отражение. И этого, как ни странно, в тот рассветный час оказалось достаточно.
Глава 20
Вика
Война с Одиченко, как и любая другая, не закончилась громкой капитуляцией или триумфальным маршем победителей, она сошла на нет постепенно, угасая, как костер, в который перестали подкладывать дрова, оставляя после себя лишь горький запах гари и обугленные острова бывших укреплений. Наша статья, подобно тяжелому, точно наведенному артиллерийскому залпу, пробила брешь в его, казалось бы, неуязвимом фасаде, и в эту брешь хлынули все те, кто годами копил обиды, страх или просто ждал удобного момента для удара: конкуренты, которых он когда-то задавил, начали инициировать пересмотр старых судебных дел; регуляторы, прежде смотревшие сквозь пальцы, внезапно проявили принципиальность, инициировав проверки его строительных и финансовых компаний; несколько ключевых партнеров, опасаясь за свою репутацию, тихо, без громких заявлений, стали сворачивать совместные проекты. Одиченко не исчез, не был арестован – люди его калибра редко заканчивают за решеткой, но он был серьезно ранен, вынужден перейти к глухой обороне, тратя все ресурсы не на новые атаки, а на то, чтобы сохранить то, что еще осталось. Его имя перестало звучать как синоним безграничной силы, превратившись в предостерегающий пример того, что даже самая высокая стена может дать трещину, если в ее фундаменте достаточно гнили.
Мы со Львом наблюдали за этим медленным отступлением издалека, как стратеги, чья часть работы уже завершена. Артем, после короткой реабилитации в безопасном месте, уехал с девушкой за границу, получив от Димы щедрый «отпускной» бонус и твердые рекомендации не возвращаться в ближайшие годы. Дима Лазарев, человек, умеющий извлекать пользу даже из хаоса, сумел не только отстроить защиту клуба, но и укрепить его репутацию в новых, более узких кругах, превратив историю с атакой в доказательство элитарности и надежности – раз по нему бьют такие гиганты, значит, здесь действительно есть что беречь. Он вызвал меня к себе спустя месяц после всего этого, когда первые осенние дожди уже застилали город серой пеленой, и его кабинет, как всегда, пах дорогим деревом и тихой, уверенной силой.
– Ты стоишь дорого, Виктория, – сказал он без предисловий, отодвигая в мою сторону конверт, значительно тоньше того, что предлагал мне когда-то посредник Одиченко, но, я знала, куда более весомый по содержанию. – И не только в денежном эквиваленте. Моя команда по безопасности и коммуникациям… она выросла из реалий десятилетней давности. Мир изменился. Теперь враг приходит не с кулаками, а с клавиатурой и компроматом в соцсетях. Мне нужен человек, который понимает и то, и другое. Который умеет не только защищаться, но и наносить превентивные удары. Место руководителя направления – твое, если хочешь. Оклад, о котором твоя бывшая редактор могла только мечтать, полный соцпакет, защита.