Я достала телефон, но палец замер над именем Марины Сергеевны – нет, я не могу ей позвонить, не сейчас, не когда все так шатко и неопределенно. Вместо этого я открыла заметки и начала лихорадочно записывать все, что сохранила память: его голос, спокойный, ровный, без единой эмоции, будто отшлифованные камни… его интонацию, эту давящую, звенящую тишину, что висела в комнате до и после, наполненную невысказанными вопросами и скрытыми намеками.
Он – не случайный человек, проходящий мимо, он – ключ ко всему, что здесь происходит, и, возможно, он окажется даже большей целью, чем сам клуб, его темное, невидимое ядро.
Я допила кофе до дна, уже чувствуя, как первоначальная ярость и обида сменяются холодной, сосредоточенной решимостью, которая медленно растекается по венам, вытесняя дрожь и неуверенность. Он раскрыл мою первую маску, сорвал один слой – хорошо, пусть будет так. В следующий раз на мне будет другая, а под ней еще одна, и я буду готова к его взгляду, к его молчанию, к его проницательности. Мне нужно узнать, кто он, что он собой представляет, и я сделаю это, во что бы то ни стало, какой бы ценой это ни обошлось.
Глава 3
Лев
Дорога от клуба домой всегда занимала ровно тридцать минут – достаточно времени, чтобы постепенно, километр за километром, отключиться от всего, что оставалось там, за тяжелыми дверями особняка на Арбате и вернуться к самому себе. Или к тому, кем я себя считал в обычной жизни, за пределами тех стен. Обычно этот путь становился чем-то вроде ритуала очищения: я садился в машину, включал тихую музыку – чаще всего джаз, что-то обволакивающее и ненавязчивое, и просто ехал по ночной Москве, наблюдая, как огни проносятся мимо, сливаясь в размытые полосы.
Механизм был отработан годами, безотказен, как швейцарские часы, но сегодня что-то пошло не так.
Сегодня этот привычный, почти медитативный процесс дал сбой, и вместо того, чтобы погружаться в привычное отрешенное спокойствие, я ловил себя на том, что мысли упрямо возвращаются к той, что назвалась «Грозой».
Я усмехнулся, глядя на дорогу, залитую желтым светом фонарей. Гроза. Серьезно? Этот псевдоним сам по себе был показателен – громкий, пафосный, с явной претензией на силу, власть и доминирование. Большинство женщин, приходящих в клуб, выбирали нечто более мягкое, более романтичное: «Луна», «Роса», «Тень», «Дымка». Они искали убежища, возможности быть слабыми, уязвимыми, не боясь осуждения. Но эта... эта выбрала «Грозу», словно с порога заявляла о своих намерениях.
И за этим громким именем действительно скрывалось нечто куда более интересное, чем просто очередная уставшая от рутины бизнес-леди или избалованная наследница, ищущая острых ощущений в закрытом клубе за большие деньги.
Я узнал ее почти мгновенно. Не лицо – его было не разглядеть сквозь матовое стекло перегородки, не силуэт – он мог принадлежать кому угодно. Я узнал ее голос. Этот отточенный до совершенства, отшлифованный бесчисленными интервью голос невозможно было спутать ни с чем другим.
Несколько месяцев назад я смотрел то самое интервью по федеральному каналу. Смотрел не из праздного любопытства, я вообще редко включаю телевизор, а потому что тема касалась сферы, в которой я когда-то работал. Виктория Горелова. Журналистка-разоблачительница, «цепной пес», как ее окрестили в определенных кругах, специализирующаяся на громких делах и методичном уничтожении репутаций.
Я помнил каждую минуту того интервью. Помнил, как она сидела напротив замминистра, идеально одетая, с безупречной укладкой, с легкой, почти доброжелательной улыбкой на губах. И как методично, с ледяным, почти бесстрастным спокойствием, разрывала в клочья все, что тот пытался выстроить в свою защиту. Идеальные формулировки, выверенные до миллисекунды паузы, хищная интонация, искусно прикрытая маской профессиональной вежливости. К концу интервью замминистр уже не мог связать двух слов, а через неделю подал в отставку.
Вот она, эта женщина, этот безжалостный профессионал, пришла в клуб и пыталась изображать из себя неуверенную новенькую, ищущую... что? Утешения? Близости? Понимания?
Я притормозил на светофоре, барабаня пальцами по рулю. Красный свет отражался на мокром асфальте, где-то недавно прошел дождь, хотя в центре было сухо.
Противоречие между ее истинной сутью и выбранной ролью было настолько явным, настолько кричащим, что не могло остаться незамеченным. По крайней мере, для меня. Каждая ее фраза, каждый подобранный с придыханием эпитет, каждая нарочитая дрожь в голосе – все это было частью тщательно продуманного спектакля. Но спектакля, сыгранного слишком старательно, слишком нарочито, слишком по учебнику, чтобы выглядеть правдой.