Она явно пришла с заданием. Найти компромат, разоблачить, вытащить на свет все то, что по самой своей природе должно оставаться в тени. Ее первая ошибка заключалась в том, что она решила играть по готовому шаблону, не понимая, или предпочитая не понимать, что в таком месте, как этот клуб, все шаблоны бесполезны. Здесь каждый приходит со своей болью, со своим грузом, со своей тайной, и любая фальшь считывается мгновенно.
Ее вторая ошибка, куда более серьезная, заключалась в том, что она выбрала своей мишенью меня. Даже не подозревая, с кем имеет дело.
Светофор переключился на зеленый, и я тронулся с места, но мысли все равно продолжали кружить вокруг этой встречи. Я прокручивал в голове каждую фразу, каждую паузу, каждую интонацию. Ее попытка казаться покорной, ее наигранная готовность подчиняться, эти вздохи и охи в нужных местах – все это было лишь приманкой, за которой скрывался острый, как бритва, ум и воля, привыкшая ломать других людей, как сухие ветки.
Но я бы не был собой, если бы видел только поверхность.
За этой волей, за этим стальным, отполированным до блеска фасадом, я с неожиданной для себя самого ясностью разглядел нечто иное. Ту самую усталость, о которой она так неумело пыталась рассказать, изображая уязвимость. То самое глубинное одиночество, которое заставляет даже самых сильных, самых успешных людей искать что-то, что они сами не в состоянии ни назвать, ни объяснить.
И вот это противоречие – между холодной расчетливостью профессионала и искренней, почти отчаянной потребностью в чем-то настоящем – именно оно и зацепило меня сильнее всего.
Я припарковался у своего дома – здание из красного кирпича и стекла в стиле лофт, архитектурно сдержанное, но безошибочно дорогое, в одном из тех районов, где тишина стоит дороже квадратного метра в центре. Здесь не было кричащей роскоши, зато была приватность, порядок и соседи, которые не лезли в чужие дела. Именно то, что мне было нужно.
Но я не вышел сразу. Еще несколько минут просидел в полной тишине салона, в темноте, глядя на подсвеченный фасад здания и прислушиваясь к отголоскам нашего диалога, которые все еще звучали в голове.
Что она на самом деле ищет? Материал для очередного разоблачительного сюжета? Или все-таки что-то большее?
И тут меня пронзила другая мысль, куда менее приятная. Виктория Горелова представляет реальную угрозу. Не только для клуба как заведения, но и для Лазарева лично. Дмитрий Лазарев, который дал мне шанс, когда я был в одном шаге от полного саморазрушения. Дмитрий, который создал это место как убежище для таких, как я – людей, которым нужна тишина, анонимность, возможность быть собой без страха и осуждения.
Мысль о том, что журналистское расследование Гореловой может разрушить это хрупкое, тщательно выстроенное убежище, заставила меня сжать пальцы на руле до побеления костяшек. Я представил заголовки: «Закрытый клуб для элиты: что скрывается за матовым стеклом?», «Тайные встречи политиков и бизнесменов», «Новый секс-скандал в высших кругах». Даже если ничего криминального не найдется, а его там и нет, сам факт огласки может убить клуб и доверие к нему, ведь люди приходят туда именно за конфиденциальностью. Стоит ее нарушить – и все рухнет.
А с ним рухнет и та часть меня, которую я смог восстановить благодаря этому месту.
Я вышел из машины, поднялся в свою квартиру на пятом этаже, не включая свет. Прошел на кухню, налил себе воды из-под крана, выпил залпом. Потом достал телефон.
В списке контактов был один номер, на который я готов был позвонить в любое время суток. Без предупреждения, без извинений за поздний час. Потому что знал: он всегда ответит.
– Лев? – его голос был спокойным, но я услышал в нем легкую настороженность. Он знал, что я не звоню просто так.
– Дима, – сказал я, и в моем собственном голосе прозвучала та самая усталость, которую я обычно тщательно скрывал даже от самого себя. – У нас проблема. Серьезная.
Короткая пауза.
– Слушаю.
– К тебе в гости сегодня пожаловала Виктория Горелова. Да, та самая журналистка. «Цепной пес».