Договорить Толик не успел, снежная баба спазматически дёрнулась, над нёй появилось слабое облачко пара, и в Толика полетела смачная, долго копившаяся, простудная харкотина.
Мерсидес резко взял с места. Но всё ж таки несколько раз ударить лимузин своим плакатом фурия демократии успела. На этот раз она ничего не кричала, видно в горле всё перемёрзло.
— Добрый ты, рыжий, — промолвил Пал Палыч, смотря в заднее стекло на удаляющуюся Новодворкину, — Зачем стекло опускал? Посмотрели бы и уехали. А если теракт? Что, мне потом за тебя отвечать? Ты такие штучки брось.
— Простите Пал Палыч, — оправдывался Толик, брегливо вытирая обильную харкотину влажной дезинфецирующей салфеткой, — не ожидал. Какая, однако, неистовость! А ведь ещё вчера были почти друзьями.
— Да, вот так и распадаются политические союзы. Кто-то с плакатиком остаётся мёрзнуть, а кто-то в мерсидесе уезжает. Правда жизни, епить… — философски заметил Пал Палыч.
Толик повернулся и посмотрел назад. Как бы навсегда прощаясь со своим демократическим прошлым.
Начиналась пурга. На огромном заснеженном поле, усеянном разнообразным мусором, оставшимся от митингующих демократов, пивных банок, рваных пакетов от чипсов, водочных бутылок, использованных шприцов, рваных презервативов, каких-то не то окровавленных, не то изгаженных фекалиями бумажных обрывков, стоял одинокий снеговик с уже сломанным плакатом. Ветер безжалостно трепал обрывки картона и ватмана. Что было написано на рваных лохмотьях, уже было не прочитать. Безжалостная судьба и слепая стихия навсегда стёрли начертанные там слова. Но было ясно, что было написано что-то прекрасное, возвышенное, проклятье тирании, призыв к свободе…
Да, воистину, замёрзшая Лера, превратившаяся в сосульку, с обрывками плаката на сломанной палке в руках, стоящая посреди заметаемой пургой свалки — именно таким должен быть отечественный вариант статуи отвергнутой свободы.
— Какая грустная аллегория. Вот она судьба демократии в этой холодной стране. Ничто не вечно на этой бесконечной равнине, только лёд, безжалостная пурга и снег — вздохнул он.
Пока он ностальгировал, созерцая печальной образ того, во что выродились шумные митинги на Пушке конца восьмидесятых, зазвонил телефон. Пал Палыч нажал на кнопку громкой связи.
— У нас друг от друга секретов быть не должно — объяснил он.
— Паш, ты? — раздался бодрый голос в салоне.
— А, Кеша, привет. Ну, как там, хи-хи-хи, подопечная?
— Да замучила. Требует продолжения сеанса.
— Ну, так давай, покажи класс.
— Ой, да уже надоела доска косорылая. Сколько же можно!
— Ну, брат, служба. Ты её с сзади, а перед собой плакатик вешай, или порнуху по телеку. Нас же учили.
— Да нет, ты не понял, ей другое надо, чтобы её садировали.
— Ну, так свяжи и выпори. Делов то!
— Экий, ты, Паша, отсталый. Она же высокоразвитая личность! Ей нужно целые пантомимы разыгрывать. Представления корчить.
— Это как? — в голосе Паши послышались нотки недоумения.
— Она на самураях помешана. Требует, чтобы я самурая изображал. Зов крови, бл@ть! Типа я, самурай, её взял в плен и пытаю.
— Да, друган, интересное у тебя кино. Ну, ты же по пыткам всегда отлично имел. Вот как подфартило! Как будто знали! Хи-хи-хи…
— Тебе бы только над другом похихикать! Ей же надо чтоб там на всяких дыбах, да сложным образом подвешивать. Всё надо правильно делать. Чтобы было всё достоверно. Иначе она не возбудится. Реквизит, знаешь, какой сложный! Дорогой. Импортный. Блестит всё. Страшно даже подступиться. Не то, что у нас, два провода и ржавый таз с водой.
— Ну, ничего держись. Родина послала, надо сдюжить.
— В общем, так, друган, давай ко мне на подмогу.
— Да что я там не видел. У меня на эту старуху косую не встанет.
— Да ей это и не надо. Если её как следует отсадировать, то потом достаточно на пропеллер посадить и все дела.
— Постой что за пропеллер? Ширево что ль?
— Да нет агрегат такой. Там над мохнатым велосипедным колесом сиденье с прорезью, так что при вращении колеса щетина ей, сам понимаешь что, трёт и она кончает.
— Так я то зачем нужен? Колесо крутить?
— Да нет. Педали она сама крутит. Только перед этим ей надо в образ войти. Ну, типа напали самураи, свободы лишили, разрушили всё, выпороли… Одним словом: Спалил фашист родную хату. Будешь вместе со мной антураж создавать.
— Это самурая играть?
— Или самурая, или фашиста, что в бошку ей стукнет.
— Слушай, да это же чёрти что, мы перед ней самураев изображать, а она на пропеллер и всё. Бред какой-то. Конечно один раз, по дружбе помочь можно, но, Кешь, ты только не обижайся, не интересно мне таким сексом со старой извращенкой заниматься.