Через некоторое время, раздетые приятели, вдоволь напарившись, сидели в довольно обширном отдельном ВИП зале.
— Смотри, какие фрески — писатель показал на сцены из счастливой пионерской жизни, оставшиеся ещё с тех, далёких времён, когда тут подрастала шустрая пионерия. — Хозяева наши люди. Нет, это бывает. Сохранили. Сберегли. Давай по пивку.
— А как же детишки? — майору очень хотелось по пивку после парной, но ещё больше, в этом романтическом, казалось полным фантомов славного прошлого здании, провести урок мужества.
— Время ещё есть. Они потом придут. Я всё устрою, в лучшем виде. Хозяева наши люди. Они тебя знают, уважают, это они всё устроили. Если всё получиться как надо, будем этим заниматься регулярно. Хозяева понимают, что надо воспитывать молодёжь, иначе впереди только беспредел. Понимаешь, они думают о будущем.
Появилось пивко. К нему раки. Стало очень хорошо. Как-то необычно хорошо. Раньше так хорошо никогда ещё не было. Расслабленный майор красной распаренной тушей распластался на широкой тёплой массажной скамье, глядя на проступающие сквозь поволоку пара изображения задорных пионеров, запускающих планера, учебные ракеты, весело бросающих мяч, бегущих голыми в морской прибой, как…
Он сначала даже и не понял что происходит. В охватившем его дурмане, ему показалось, что он перенёсся туда, в счастливую фреску на потолке, где стайка голых пионеров играется в брызгах южного моря. Но, постепенно, с трудом продираясь через расслабляющий туман какого-то необыкновенно липкого опьянения, он, с ужасом, осознал, что голые, только в красных пионерских галстуках, мальчишки прыгают не в морском прибоё, а на его скамье. Более того, они задорно и весело прыгали и на нём. С весёлым смехом забирались на его необъятную мохнатую героическую пузу, и скатывались с неё как с горки. Ласкали, щекотали, гладили, массировали и целовали каждый кусочек, каждый пальчик, каждый отросток его мужественного, можно сказать, израненного в боях за советскую родину, грубого солдатского тела.
Он погрузился в сладкую волну чувственного удовольствия. Было хорошо, очень хорошо. Никогда раньше так не было хорошо. Развратные мальчишки хорошо знали своё дело. И это продолжалось ещё и ещё. Казалось, он уже не может вынести, настолько было невероятно, невозможно, даже болезненно хорошо, но как бы беря высоту, за высотой это всё продолжалось и продолжалось снова и снова, по нарастающей, со всё большее и большей мощью и глубиной…
Наверное, он потерял сознание от переизбытка чувств, провалившись в сладостную бездну наслаждения. Потому, что когда к нему вернулось ощущение реальности, он, всё еще находясь в неге чудесного расслабления, понял, что рядом уже никого нет. Ни голых мальчишек, ни куда-то вовремя смывшегося от греха подальше организовавшего всю эту феерию патриотического писателя.
На широкой и тёплой банной скамье лежал он один. Вставать не хотелось. Казалось, что он может пролежать так вечность, зажмуривая глаза и погружаясь в сладкое расслабление. Однако откуда-то возникла и постепенно приняла зримые очертания тревожная мысль: произошедшее — порочно и запретно.
— Порочно? Неужели порочно? Неужели нужно жить без этого? Неужели это нельзя? Неужели можно жить без этого? — страдал он, всем своим только что изнеженным в немыслимом блаженстве существом, не желая принимать необходимость отказа от такого сладостного удовольствия.
Постепенно им овладевала вполне определённая идея:
— А разве я этого не заслужил?
Разве он, старый солдат, не предавший присяги советской родине — не достоин этого?
Конечно же, заслужил! Конечно же, достоин! Именно это и заслужил. В умопомрачении от взорвавшего его психику бесконечного оргазма, он вдруг понял, что он, именно ради этого и боролся. Что это и есть — советская родина. Что кроме этого ему больше ничего и не надо.
И кто может его упрекнуть?
Ведь Советский Союз, которому он присягал, распался, его больше нет. А значит он… ронин!
Да он ронин, и пусть все эти моралисты идут в…
Он ронин — и ничто уже не может его обесчестить. Он ронин — и может делать всё что хочет. А именно то, что с ним произошло сегодня, он и хотел всегда. Только раньше он об этом не знал. Ну, не понимал — что на самом то деле хочет. И вот сейчас, глядя на фреску с голыми пионерами на потолке, он наконец-то, осознал, остро и ясно, что нашёл — идеал, совершенство, нирвану, своё будущее. Родину. И ему больше ничего не нужно — только это. За это он пойдёт на всё. Он это осознал и принял с какой-то спокойной самурайской безнадёжностью и фатализмом.