Нестройная толпа, шумно обсуждая последние события и громогласно славя Царя Иудейского, сына Давидова, потянулась прочь из города, по совершенно пустой в этот час дороге ведущей к Елеонской горе. Выйдя за город, они, шатаясь, еле пересекли Кедронский поток (так что, то, что они все скопом в нём не утонули, несомненно, ещё одно незаслуженно забытые хронистами чудо) и стали подниматься в гору, склоны которой утонули в многочисленных масленичных садах.
Глава 12. История одного обмана (Часть третья)
Идти в гору было, однако, трудно, и скоро они, выдохнувшись, устроились под маслинами, продолжив на свежем воздухе в лунном свете что-то вроде шумного ночного пикника. На этот раз они не сидели почтительно кружком вокруг Еуши, а разбрелись по всей лужайке, разбившись на пары и тройки, поглощая захваченные из гостеприимного дома запасы вокруг воткнутых в землю факелов. Некоторые из них уже заснули, другие, громко чего-то гогоча, продолжали пьянствовать, совершенно не обращая внимание на сумрачное настроение бродящего как тень между ними в сопровождении сурового Петра своего учителя.
Еуше, по мере выветривания алкоголя на свежем воздухе, открылась вся шаткость его нынешнего положения — он оставил убежище. Их толпа шумно прошла по улицам города в совершенно неурочный час, своими пьяными криками будя горожан и привлекая всеобщее внимание. Наверняка стража при воротах заметила, как они выходили из города. И, наконец, они остановились в непосредственной близости от городских ворот, на склоне залитой лунным светом Елеонской горы, свет от факелов и пьяные крики с которой далеко разносились по погружённой в ночную тишину округе. Если Руфий прав, и его активно ищет храмовая стража, то, он понимал, ареста при таких условиях можно было ждать в любой момент.
Он с Петром, шатаясь между маслин, начал тушить факела, как заметил потянувшуюся от ворот цепочку огней. Бежать возможности не было, хоть голова и немного протрезвела, но ноги были словно ватные, так что он еле ходил после доброго римского вина. Поэтому оставалось только надеяться, что эти факельщики идут не за ними.
Страх овладел им. Да, прокуратор обещал не допустить самосуда — а если его люди не успеют? Да, прокуратор обещал не приговаривать его к смерти — но так ли он всесилен? Ведь он, несмотря на всю свою власть, ограничен законом, который в этом случае явно на стороне Храма. Да, колдунья обещала опоить его своим волшебным зельем — но, вдруг ей это не удастся, или зелье не сработает, на этот раз? Сомнения, сомнения мучили его. Ведь его жизнь, будь он схвачен, уже не принадлежала бы ему, а становилось объектом борьбы могущественных политических сил. И сможет ли его защитить прокуратор, если он сам советовал ему не попадаться, бежать и прятаться в случае неудачи? И так ли всесильна колдунья? И что они смогут сделать, если Храм поднимет против него весь город полный фанатичных, оскорблённых им, верующих?
За страхом пришло отчаянье — он зарыдал, бессильно упав на колени. Он молил о спасении, о том, чтобы судьба пронесла мимо, кажущуюся теперь уже совершенно неизбежную, горькую чашу ареста, суда и наказания.
Поток необычно яркого в это полнолуние света лился сверху прямо на него, плавно растекаясь и погружая всё вокруг в серебристое сияние, из которого выступали причудливые тени старых маслин. Внизу, полупогружённые в полотно белесого тумана, темными размытыми пятнами беспорядочно храпели апостолы, рядом с ними высились, среди обтекающих их лёгких токов сверкающих струй ночной дымки, казалось, колышущееся палки погасших факелов, и едва угадывались лёгкие уплотнения там, где были кувшины и остатки лепёшек.
В центре этого сошедшего на землю сверкающего волшебства стоял на коленях, молясь о спасении, плачущий Еуша, рядом с грозно возвышающимся Петром, тревожно наблюдавшим за быстро приближающейся цепью огней.
Неожиданно раздался крик:
— Равви, равви, беги, беги! Они идут сюда. Скорее бегите! Все уходите….
Это визжал, бешено бегущий Иуда. Он метался между маслинами, порождая за собой вихрящейся след разорванного его бегом тумана, пиная и теребя, едва ворочающихся пьяных соратников, в тщётной надежде успеть их поднять раньше, чем их накроет погоня. Увидев Еушу, он, рыдая, бросился перед ним на колени, лобызая и умоляя немедля бежать.