Глава 12. История одного обмана (Часть четвёртая)
Еушу вывели во двор, и повели к Каиафе. Во дворе Еуша увидел неторопливо расхаживающего и внимательно осматривающегося Петра. Увидев Еушу, Пётр подошёл поближе и пошёл за ним, внимательно наблюдая, куда его ведут. Похоже, что он уже и не скрывал, что он соглядатай, но многочисленные слуги не трогали его, лишь недовольно косились, может, боясь его мечей, но скорей всего, страшась той власти, именем которой он был послан, и уверенная мощь которой явственно читалась в его спокойных движениях и солдатской выправке.
Наверное, присутствие Петра огородило Еушу от неизбежных надругательств и издевательств кипящей ненавистью и рвением недисциплинированной стражи — никто из них так и не посмел его ударить или пнуть, под молчаливым взглядом отставного легионера.
Там куда привели Еушу, было что-то вроде судебного следствия. Целью Каиафы было составить обвинение для намеченного на утро суда. Многочисленные вопросы, обрушившиеся на Еушу без перерыва, в разных вариациях (видно, таким образом, его стремились запутать) сводились, по сути, к одному — хотел ли он разрушить Храм, призывал ли он разрушить Храм, и является ли он мессией.
На что Еуша ответил, что Храм он разрушить не хотел, разрушить его он не призывал, а только предсказывал, что стоящий на лжи Храм неизбежно рухнет. Каиафа привёл записи агентов синедриона, из которых явственно следовало, что он именно что призывал и обещал разрушить Храм. На что Еуша, смеясь, заметил, что он этим лжецам, во-первых, не верит, и никто не поверит, так как они, как служители синедриона лица заинтересованные, ну и, во-вторых, они всё неправильно поняли, так как он имеет свойство говорить аллегориями понятным только посвящённым.
Тогда Каиафа спросил:
— Ты ли Сын Божий?
На что Еуши, не желающему прямо признаваться в этом, ничего не осталось, как ответить, что об этом говорит не он сам, а придёт время и возвестят ангелы и силы небесные, и тогда все узреют его славу.
Впрочем, этого оказалось достаточным — Каиафа удовлетворённо заметил, что он, таким образом, сознался в ереси, и потому на утро предстанет перед судом синедриона.
На утро, ещё засветло, состоялся суд. И снова, как только Еуша был выведен во двор из караулки, ещё в едва светлеющей предрассветной мгле, первое, что он увидел — внимательно следящего за происходящим Пётра. Казалось бессонная ночь, никак не сказалась на солдате, он был всё так же подтянут, суров и внимателен. Еушу отвели в Лашкат-гаггаззиф, мощёную палату в юго-восточной части храма, где, несмотря на неурочный час уже собрались почти все члены синедриона.
В огромном и холодном зале, едва освещаемым сквозь провалы высоких окон мутным, еле сочащимся, словно до конца ещё не проснувшимся, предрассветным светом, начались бессмысленные споры и дискуссии. Поёживаясь от утренней сырости, Еуша спорил с каким-то необычным вдохновением, мастерски избегая многочисленные искусственно расставленные ловушки. Собственно, в чём в чём, а в этом он весьма поднаторел за предшествующие годы общения с фарисеями.
Так что его так и не смогли убедительно уличить в ереси и нарушении запретов налагаемых верой. На обвинения разрушить Храм — Еуша лишь презрительно хмыкал, понимая, что это деяние полностью попадает под юрисдикцию Пилата, в котором он имел все основания быть уверенным. Так что, как и на ночном допросе Каиафы, единственное, что могли ему предъявить, это его утверждения, от которых он упорно не хотел отказываться — что он Сын Божий, то есть мессия, имеющий право на Царство Иудейское.
Судя по всему, затягивать заседание в планы Каиафы не входило, и вскоре Еушу повели на настоящий суд — суд Пилата.
На этот раз ему связали руки и накинули на шею петлю. Утреннее солнце только-только нежно красило красным верхушки башен и зубчатых стен, когда его вывели из прохладной тени храмового двора и повели по высокому мосту через долину Тиропеон к возвышавшемуся на той стороне огромному, похожему на застывшую и рассыпавшуюся ломаными кусками с повсеместно обнажившимися рядами костей тушу дракона — иродову дворцу. Его вели под первыми лучами восходящего солнца, залившего своим густым красным светом свободный от теснящихся стен и башен мост, так что казалось, что его ведут прямо во, встающий навстречу, огромный огненный шар.
Еуша невольно оглянулся вокруг себя на самой середине вздымающегося над городом моста и перед ним был весь Ерашалаим — скопище, сдавленных городскими стенами и потому теснящихся вверх, трущоб, между которыми высились циклопическая громада Храма с, прилепившийся к ней, Антониевой башней и несколько беспорядочно разбросанных дворцов. На дне котловины и окружающих стены низин клубился туман, и, казалось, что город, вблизи такой грязный и старый, отсюда в розовом свете рождения нового дня, был какой-то сошедший из счастливого сна сказкой, нереально красивой, чистой и лёгкой мечтой, воздвигнувшейся на летящем в бесконечном небе клубящимся облаке.