Скоро показались ворота резиденции прокуратора. Несмотря на бешенный стук, их долго не отпирали. Наконец раздался лязг засовов и огромная, невольно притихшая, толпа, робея, ввалилась во двор, остановившись перед мраморной лестницей, ведущей на небольшую площадку с лёгким портиком, перед которым стояло мраморное кресло, с крылатыми львами по бокам вместо ручек.
В наступившей тишине, перед пустым римским троном пришлось стоять довольно долго. Наконец раздался звук фанфар, откуда-то сбоку вышла и встала перед лестницей цепь легионеров, и, наконец, после неторопливой поступи многочисленных слуг и чиновников вышел сам, в багряном плаще, Пилат.
Усевшись в кресло, он презрительно оглядел весь стоящий в первых рядах синедрион, остановился взглядом на Еуше, и коротко кивнул. Тот час Каиафа шагнул вперёд, пропущенный разомкнувшими копья легионерами, и поднялся по лестнице, остановившись, не доходя пары ступеней до площадки, где сидел Пилат.
— Мы требуем правосудия, прокуратор — начал он. — Нами пойман и изобличён смутьян и злодей, повинный как перед нашей верой, так и римской властью.
— Кто он и в чём его вина? — сурово спросил прокуратор.
Еушу вытолкнули вперёд. Тот час к нему подошли два легионера, и подвели на ту же ступеньку, где стоял Каиафа. Было видно, как у того округлились глаза, и отвисла челюсть от изумления.
— Он напал на Храм и пытался его разрушить, а когда это ему не удалось, он подстрекал других сделать это — Каиафа дал знак, и тут же один из членов синедриона сделал шаг вперёд и передал быстро спустившемуся к нему чиновнику несколько свитков.
Пилат небрежно их просмотрел, после чего передал секретарю.
— Как тебя зовут? — спросил он Еушу.
— Еуша.
— Откуда ты?
— Из Назарета.
— А, галилеянин! — Пилат рассмеялся. — Провинция пророков и мятежников. Так ты хотел разрушить храм?
— Я хотел принести туда истину — ответил Еуша.
— Но тут пишут, что ты там устроил драку и даже кого-то побил, это так? — улыбнулся прокуратор.
— Я выгнал торговцев и менял. Скоту, сору и деньгам не место в доме чистоты и истины — ответил Еуша.
— Это наши обычаи. В Храме идёт торговля. Так было всегда — встрял Каиафа.
Пилат, усмехнувшись, что-то шепнул ближайшему к нему чиновнику, и тот через мгновение достал какой-то свиток.
— Циркуляр номер 1986 — торжественно сообщил Пилат. — В нём выдвигаются требования власти Рима, в моём лице, обеспечить санитарное состояние мест скопления верующих, путём выноса торговли скотом на площадки за городскую территорию. Почему вы не выполнили это предписание?
— Речь идёт сейчас не об этом! — вспылил Каиафа, но тут же взял себя в руки и продолжил:
— Мы не можем выполнить это распоряжение, из-за отсутствия средств и пригодной для организации нового торга территории. Но он хотел разрушить Храм, и прилюдно призывал совершить это преступление, это запротоколировано.
— Ты хотел разрушить Храм, ты призывал это сделать? — спросил Пилат.
— Я говорил, что если Храм стоит не на истине, то он рухнет — кротко ответил Еуша.
— Наверное, ваши… хронисты его не так поняли — Пилат улыбкой полной скорбного сожаления улыбнулся Каиафе.
— Он лжёц! — закричал Каиафа. — Какое он имеет отношение к истине? Он еретик, соблазнитель народа, отец лжи!
— Что ты по этому поводу думаешь? — Прокуратор улыбнулся Еуши.
— Он лжёц! — театрально закатив глаза, прокричал Еуша. — Какое он имеет отношение к истине? Он еретик, соблазнитель народа, отец лжи!
Римляне засмеялись. Наконец прокуратор, театрально вытирая слёзы, обратился к Еуше:
— А что есть Истина?
— Я есть Истина — ответил он, не обращая внимания на крики протеста первосвященника.
— Понимаете, мы римляне, в отличие от вас, не ищем истину, мы ищем власть, а власть — это закон — твёрдо сказал прокуратор, глядя в глаза Каиафы. — Поэтому я не вижу вины в этом человеке. Если он называет себя истиной, то и пусть. Это его дело. Римской власти, в моём лице, до этого нет никакого интереса.