— Пора кончать — тихо скомандовал Руфос, и тот час по цепы же раздался громкий лай римских команд.
— Мне сообщили о Вашем деле. Он ещё живой? По уложению о наказаниях он должен висеть трое суток. Если он умер, то пусть висит. Незачем так рисковать, нарушая предписания устава, снимая уже мертвого. К тому же всё это происходит на глазах у раввинов, жалобы уже обеспечены — обратился к Заре, подошедшей вместе с Руфосом, центурион.
— Проверьте — отозвалась Зара.
— Проверить, жив ли он? Но как? — недоумённо спросил центурион. — На ощупь он деревянный.
— Сделайте разрез. Если пойдёт кровь — значит, он жив. Незаметно, еле-еле, но сердце должно биться. Вытечет совсем чуть-чуть, несколько капель крови и лимфы. У вас есть опытный солдат, знающий как нанести рану, чтобы пошла кровь, и она была бы не опасной? — Зара всё ещё не открывала своё лицо.
Центурион дал команду, и Еушу один из солдат ткнул в правый бок копьём. Он ощущал, как остриё что-то там ковыряло, но боли никакой не было.
Маленькую группку внизу охватило лихорадочное оживление. Руфос махнул рукой, и повозка направилась прямо к кресту. Иосиф быстро зашагал к возбудившемся раввинам, упорно пытающихся что-то разглядеть сквозь плотную цепь рослых легионеров. Пара солдат по приставленным лестницам полезли к нему наверх, распутывать верёвки на перекладине.
Когда его уже перекладывали на широкое и длинное тканевое полотно, лежащее на соломе, устилавшей дно повозки, он видел, как остальным двум узникам легионеры безжалостно ломают колени.
Через некоторое время, несколько солдат взявшись за края полотна на котором он лежал, внесли его в довольно просторный грот, посреди которого стоял огромный открытый каменный саркофаг. Прямо вместе с тканью его опустили в него, и он почувствовал, как он тонет в каком-то благоухающем масле. Он практически полностью погрузился в дурманящую липкую жидкость, так что снаружи оставалось только его лицо.
Перед ним появилась Зара, сейчас на неё не было скрывающей её красоту вуали, и она, в невероятной щедрости даря ему своё отточенное совершенство, склонилась прямо вплотную к нему, поднеся какой-то пузырёк. Прямо в ноздри полилась беловатая жидкость, и он стал погружаться в дурман. Он ещё боролся с неудержимо захватывающими его всполохами бреда, гасящими своими, взрывающими реальность, образами сознание, как увидел, как на него опускают полог.
Он ещё смутно видел, не то в бреду, не то в короткие моменты пробуждения, сквозь плотно, в неверном свете свечей, как несколько склонившихся над ним силуэтов льют на него что-то из амфор.
Скоро сил сопротивляться кошмару не осталось. Последние, зыбкие образы реальности погасли, и его словно захлестнула тёмная жидкость бесконечно меняющихся снов, в хаос которых он погрузился весь, без остатка. Он куда-то летел, сквозь рушащиеся от подземных толчков огромные своды, лавируя между падающих с небес скал, понимая, что ещё чуть-чуть и их нарастающий поток погребёт его под собой. То, вдруг, он оказывался в Храме, и видел как встревоженные учителя веры, шустрыми тараканами бегают по ходящими ходуном полам, и ему становилось безумно страшно от их путанных, всё ускоряющихся зигзаг. То он оказывался в покоях прокуратора, который с тоскою глядя куда-то на закат, говорил:
— Уже умер? Так скоро? Это не вызовет подозрений?
И высокий раввин отвечал:
— Я убедил их, что это произошло. Вот официальное прошение о разрешении его похоронить. Место уже подобрано…
— Хорошо, хорошо — рассеяно отвечал, зачарованный закатом, а скорей тем, что скрывалось в том направлении далеко-далеко, прокуратор. — Конечно, делайте, как считаете нужным. Только занесите в протокол, что я был удивлён его скорой смертью.
Последнюю фразу он говорил уже сидящему рядом секретарю.
И ему становилось грустно, так как он с ужасом осознавал, что это он умер, умер так скоро….
И он понимал, как он умер. Вернее он понимал, как он продолжает умирать. Он захлёбывался в липкой трясине. Он тонул, засасываемый в тёмную тину. На поверхности осталось только его лицо, вернее только кончик носа, а всё вокруг облепляло густая вязкая масса, казалось проникающая внутрь его, так что, находясь в ней, он всё больше истончался, постепенно растворяясь в этой залившей его липкой тьме.
Однако, когда казалось, что он уже превратился в наполнившую саркофаг бесформенную слизь, полог был сдёрнут, и обрушившийся сверху свет, медленно сочась в едва прозрачную муть, высветил его, вылепив из жидкой массы. Он, задыхаясь, в охватившей его радостной лихорадке, понимал, что с каждым новым лучом, упорно проникающим внутрь ванны, всё необратимей происходит его новое телесное сотворение. Наконец он полностью пришёл в себя, снова ощутив себя живым человеком. Он тяжко вздохнул, и попробовал встать. Предательское головокружение, было, повело в сторону, но несколько крепких рук подхватили его, и с громким хлюпом выдернули из липкой жижи. После чего несколько слуг растёрли его мягкими полотенцами, затем, посадили на каменную лавку, прислонив спиной к стене грота.