Он принял это, как и подобает римскому солдату — остатки сил он собрал, чтобы дойти до цели, туда, где отныне для него таилась последняя в этой жизни загадка — на рыночную площадь, где он впервые встретил то, что его сейчас убивало.
Он шёл не бороться, он шёл понять. Воин в нём осознал своё поражение и полную негодность своего оружия против этого нового врага, но философ, который родился и вырос в нём за годы жизни в этом наполненным знаниями, библиотеками и университетами великом греческом полисе, жаждал изучить это явление. Умирая, он силился постичь — что же это такое на самом деле? Что же это за страшный и непобедимый враг, с которым столкнулась и перед которым оказалась такой беззащитной его непобедимая империя?
Похоже, к площади брёл не только он один. То тут, то там на тёмной улице было видно, что к ней ковыляли слабые тени. Иногда поодиночке, иногда группками.
Войска вокруг площади ещё стояли, но солдаты как-то жались к кострам, совершенно не препятствуя движению, так что практически оцепления не было. Один из легионеров, видно заметив определяющую его стату одежду, было, к нему подошёл, вытянув уже руку для приветствия, но, глянув в лицо, смутился и быстро отступил к костру.
Наместник притронулся к своей щеке, и вместо упругой кожи почувствовал что-то рыхло-склизкое. Он усмехнулся и направился к колонне, вокруг которой снова собрался табор издыхающих от болезни, как будто совсем недавно и не было их безжалостного массового избиения и полного очищения всей этой территории.
Когда он достиг её подножия, силы практически оставили его. Он в измождение упал на ступени у массивного основания колонны, прислонившись спиной к уходящему в высь мрамору, содрогнувшись на миг от вида полностью изгадивших её каких-то осклизлых потёков. Видно пока так и не убранный с её вершины труп Мразогория обильно потёк, стремительно разлагаясь на жаре. Но сил отползти туда, где почище, уже не было, и он, прикоснувшись к её липкой поверхности, бессильно сидел, прерывисто дыша, и отрешённо смотря, как вокруг копошатся и умирают другие несчастные.
Он всё силился понять среди этого триумфа смерти— какой же Мир они несут с собой, что это за спасение, о котором они столько говорили и которое так ждали, и можно ли как-то это перебороть?
Неожиданно перед ним оказалось несколько калек. Один из них сунул ему под нос крестообразную палку, и жутко оскалившись (видно он так попытался изобразить скорбь и участие) захрипел:
— Покайся, и прими жизнь вечную!
— Что такое покаяться? О какой жизни вы говорите? — из последних сил прошептал умирающий наместник.
— В грехах кайся, а жизнь будет на небесах, в чертогах господа нашего. Целуй! — прямо ему в рот сноровисто воткнули эту палку, с такой силой, что он, похоже, ободрали губы и поцарапали нёбо.
Тут же ему на голову стали сверху лить воду. В глазах поплыло. Он понял — это всё, он умирает. Как сквозь вату послышалось:
— Повторяй, повторяй за мной символ веры и спасёшься!
Безвольно, чувствуя, как он с каждым мгновением задыхается всё больше и больше от заливающего его своей неимоверной тяжестью жуткого холода, умирающий с трудом попытался повторить какое-то непонятное для него заклинание.
Удивительно, но от стучащих набатом слов, в готовой вот-вот лопнуть, голове, вдруг, в какой-то момент как-то резко полегчало. Словно звук этого дикого заклинания что-то пробил, какую-то преграду, стену, отделявшую от чего-то лёгкого, просторного и светлого. Нервные отблески костров освещавших площадь погасли и откуда-то разлилось мягкое фиолетовое свечение. Наместник даже привстал, чувствуя явное облегчение, огляделся, и с удивлением осознал, что всё то, что раньше ему казалось незыблемым и твёрдым, сейчас были подобно всего лишь сгустками невероятно холодных эфемерных теней не стоящих и грамма внимания.
Зато мерцающая россыпь тёплых фиолетовых огоньков привлекла всё его внимание. Они, таинственно мигая и чарующе поблёскивая, струились куда-то вверх вдоль высокой и широкой тени (которая, как смутно помнил наместник, когда-то, вроде, была какой-то колонной). Он потянулся к этой цепочке огоньков, и скоро, неожиданно для себя, легко и быстро взлетел вверх, туда, где этот свет был ярче, и откуда явственно шло, мягко обнимающее в этом вдруг ставшим невероятно стылом мире, нежное, и столь чаемое среди окружившего его безбрежного холода нежное тепло.