Так было, как ему казалось, уже целую вечность. Время шло тут совсем по-другому. Может, прошла секунда, а может и целая эпоха. Храм, как и полагается оплоту стабильности и порядка, стоял твёрдо, незыблемо и неизменно, и ничего не случалось в нём нового и экстраординарного. Как вдруг, однажды он почувствовал какое-то странное смятение, порождённое тем, что пусть и слабые, но явственные удары огня шли не как обычно сверху, а откуда-то из самой глубины Храма, оттуда, где лежала в его основании под тёмными водами озера издыхающая, захваченная им, но ещё едва живая (еле живая) часть мироздания.
Полный возмущения и гнева он направил свой взор на цепочку еле теплящихся внизу огней, однако в которых сразу узнавались крупицы пламени их Врага и увидал, как ему, Храму, величественному, старательно ими раздутому до размеров целой вселенной, пузырю и всему тому, чем он стал, во что он воплотился и чему теперь беззаветно служил, бросает безумный вызов горстка ничтожных смутьянов.
Раздутые ими чахлые огоньки разгоралось всё ярче. Его, и других составляющих пузырь охранителей охватила нешуточная тревога. Ведь запылало в самой основе, в самом фундаменте, на чём он стоял, враг пришёл, откуда не ждали, враг напал изнутри.
Эти безумцы не теряли времени даром, они разгорались всё ярче, их огонь поднимался всё выше и выше, и он понял, что если порождённый ими свет и жар достигнут внутреннюю поверхность пузыря, то тогда случиться катастрофа, они прожгут его плёнку изнутри и Храм сожжёт прорвавшееся внутрь море огня.
Навстречу небу уже поднимался раздутый смутьянами вихрь огня, готовый вот-вот вспыхнуть пронзающей и неудержимой молнией, но то чем стал Николай, уже знало, как надо бороться — уже понимался вихрь из банок и буратин, чтобы закрыть путь свету.
Вращающиеся бесчисленные буратины и банки закрыли дорогу огню. Напрасно он рвался вверх. Сил не хватало. Теперь уже то, во что превратился Николай, не боялся взглянуть в лицо смутьяна, и он направил свой взор на одного из них.
Он спустился клубящимся облаком мути вниз, заструившись вокруг рвущегося вверх потока света. Внутри него, подняв руки кверху, пристально глядя в самый центр закрывшему ему путь на верх фиолетовому циклону, с развивающимися как крылья полами плаща, кричал проклятия мирозданию безумный юнец.
Тот, в кого превратился Николай, почему-то зачарованно обтекал уже начавший гаснуть и опускаться столб света, не в силах отвести свой взор от ничтожного смутьяна, продолжающего восторженно бунтовать и богохульствовать, хотя было ясно, что бунт провалился и силы, вызванные им, уже слабеют… Удивительно, но он ему кого-то напоминал, напоминал, напоминал…. Он смотрел и смотрел на этого, такого смешного и ничтожного перед величием того, на что он посягнул, безумца, посмевшего поднять бунт против такого совершенного, гуманного и величественного мироздания, что было совершенно очевидно, что смутьян просто не понимает, что он творит, и то, что его порыв безнадёжен, этот бунт обречён, собственно, уже подавлен.
— Почему же он упорствует? Что толкает его на эту безнадёжную борьбу? На что надеется их Враг, соблазняя и кидая в бой этих глупых мальчишек? — думал тот, в кого превратился Николай, примериваясь для последнего удара, ожидая только момента, когда окружающий безумца свет иссякнет достаточно, чтобы можно было его окончательно залить, облепив и удушив, своей липкой и тёмной субстанцией, навечно похоронив в луже густой клейкой массы, навсегда ликвидировав угрозу.
Кружа над ним и обтекая его вокруг, он всё силися проникнуть в сознание безумца, но странное дело, как он не пытался, он не мог проникнуть в сон бунтаря. Удивительно, но это сознание было недоступно его взору! Словно сияющий вокруг него свет, вырвал его из под всеведущей власти Храма.
Это очень беспокоило и нервировало того, в кого превратился Николай, так как зримо указывало, что даже тут, в пределах власти их Храма, появилось нечто им недоступное и неподвластное.
Но кольцо света вокруг бунтаря сжималось и гасло. Энергия порыва иссякала. По мере этого мятежник опускался всё ниже и ниже. Тот, в кого превратился Николай, вплотную шёл за ним, хищно ожидая мгновения расправы. Он приблизился к жертве уже так близко, что не удержался и заглянул ей в глаза.
Не понятно, зачем он это сделал, и что ожидал там увидеть. Может быть, он жаждал увидеть страх и отчаянье? А может, жаждал таким образом попролбыать проникнуть в это мятежное сознание, чтобы понять и постичь. Но этого не случилось, в глазах смутьяна не было ни страха, ни сомнения, и его сон всё так же ускользал него. Зато он увидел, как в, горящих восторгом, глазах отражается странная картина, как из кружащих, вокруг сжимающегося столба света, облаков из трухи и обломков рождается какой-то упорядоченный мир. Зачарованно он смотрел, как из рваных кусков изодранной материи воссоздаются полки, собираются банки, возникают замысловатые конструкции химических установок…