Не успел он опуститься, преследуя смутьяна, на только что сотворённую твердь пола, как перед ним, внизу, уже возникла какая-то странная лаборатория, показавшаяся ему почему-то до боли знакомой, в которой стояла какая-то старуха (опять же пронзившая его тоской, словно он встретил кого-то давно знакомого, но только так и не мог вспомнить кого же именно) и пробовала на вкус (как он откуда-то знал) взрывчатку, на которую падал последний, выпавший из облак трухи, ещё не нашедший своего места предмет — горящая спичка.
Казалось, что спичка падала целую вечность. В мельчайших подробностях были видны все кувырки и нервные предсмертные всполохи уже гаснущего, еле живого, огонька, но даже эта искра наполнила того, в кого превратился Николай жутким, паническим страхом.
Ведь это, как он остро понял, сюда, в мир их Храма приникла искра их вечного Врага — неукротимого пламени.
Мгновение и летящая спичка, опустилась прямо на взрывчатку. Ослепительная вспышка заполнила собой расширенный от ужаса зрачок, и Николай, обожжённый неистовым жаром, сожжённый, излманый и изодранный взрывом, очнулся, наполненой неистовой болью, висящим в липком коконе вниз головой под куполом Храма, закрывающим небо, которое, как он вспомнил, он, когда-то так яростно штурмовал.
Он глянул вниз, там всё было как прежде. Две башни высились далеко внизу, охраняя дорогу, ведущую к «павильону кукол» от тёмного озера. На одной из них стояла древняя старуха, на другой увешенный регалиями трухлявый царь. Оба они, Алхимик и Зара, с тревогой смотрели прямо на него, ожидая, как он понял, следующие ходы в затянувшиеся игре, сделать которые, пришло время Взрыву…
— Как они стары, просто живые мертвецы! — подумал Николай, корчась от боли, которая охватила его выдираемую из липкой слизи пузыря плоть, вдруг остро ощутив потребность найти хоть что-то живое и тёплое в этом мире законсервированной смерти.
Он вгляделся в едва колышущуюся поверхность тёмной воды, под толстым слоем которой был погребён отравляемый её трупным ядом ещё живой мир, и понял, что живой и тёплый свет в этот мир может прийти только через него. Он сам должен стать звездой в этом мире.
— Но как это сделать? — спросил он себя, ведь он же порабощён, повешен и мёртв, и удивительно, словно внутри его полыхнул давно погасший огонь, и он вспомнил, что вместе с ним всё ещё есть нечто оттуда, из оборванной жизни — бомба.
У него осталась последняя его бомба! — его захлестнул восторг.
Но хоть и пробуждённый, он был бессилен и во власти уже почти наполовину растворившего его в себе пузыря, который, резко возбудившись и мелко задрожав, наверное, от охватившего его страха, активно зачавкал, лихорадочно заглатывая его внутрь себя. Было ощущение, что Николая сжирает какой-то беззубый рот, с очень сильными, способными дробить огромные кости мускулистыми нёбами. Не в силах помешать, Николай, в мареве боли от ожогов Взрыва и ломающих его кости челюстей пузыря ощущал насколько он одинок и насколько его положение безнадёжно. Взрыв вырвал его из дурмана, заполнил болью и заставил снова вспомнить и осознать себя, но… Николай с ужасом понимал, что это произошло слишком поздно — ему уже не успеть добраться до бомбы. Ещё два, три мгновения, и раздробившие его плоть челюсти дожрут его окончательно, полностью проглотив всего его.
Однако, когда эти, деловито работающие, челюсти сомкнулись на его груди, раздался щелчок, и в то же момент, что-то вспыхнуло там, где когда-то у него билось сердце.
Это зажёгся раздавленный запал бомбы, лежащей во внутреннем кармане его плаща.
Пузырь, спазматически сжавшись, мгновенно выплюнул Николая, и он полетел вниз. Он выхватил из кармана бомбу, запал которой горел необыкновенно ярко и жарко, и метнул эту единственную, зажёгшуюся под сводами Храма звезду (наверное, впервые за долгие тысячи лет) в мелко дрожащую плёнку пузыря.
Через мгновение раздался взрыв, пузырь мелко завибрировал, по нему пошли влны судурог, и тут же из стремительно увеличивающегося отверстия в пробитом куполе ударила тонкая, ослепительно яркая, струйка огня, поразившая сначала одну, а затем и вторую башню.