Николая инстинктивно попятился подальше от опасного места, медленно, как ему показалось, приседая за массивный стоящий в центре подвала стол. Догорающая спичка обожгла тетины пальцы, и она небрежным движением бросила её в самый центр тарелки наполненной белым порошком, как, наверное, с её точки зрения, в самое пожаробезопасное место. Ну не на деревянные же пол, стол или полки бросать догорающую спичку?
Николаю показалось, что спичка падала целую вечность. Он в мельчайших подробностях видел все её кувырки и нервные предсмертные всполохи уже гаснущего огонька, и думал только об одном:
— Успеет ли она погаснуть, прежде чем коснётся взрывчатки, и успеет ли он до того момента лечь на пол?
Почему-то сделать это простейшие движения было очень трудно, словно воздух перед ним невероятно сгустился, это уже был даже и не воздух, а какая-то невероятно упругая прозрачная и совершенно невидимая резина, предательски возникшая между ним и спасительным полом, и ему, сжигаемым ужасом от осознания неизбежности того, что вот-вот должно было случиться, приходилось напрягать все свои силы, чтобы ещё на миллиметр продавить его в своём движение вниз.
Неожиданно упругий слой воздуха, который Николай так и не смог до конца преодолеть, вспыхнул и начал стремительно расширяться, словно дойдя до придела сжатия, заключённая в нём мощнейшая пружина начала неудержимо возвращать накопленную энергию, и играючи поднял Николая и как пушинку отбросил прочь.
Николая ослепила, выжегшая глаза, вспышка и через мгновение всё потонуло в поглотившей его густой и невероятно тяжёлой тьме. Ослеплённый, он лишь ощущал, как окружающий его воздух стремительно становиться всё более и более плотным, и скоро сжало так, что, затрещали, готовые вот-вот сломаться выворачиваемые этим давлением сплющенные кости и суставы. Он потерял сознание.
Но ощущения всё ж таки вернулись к нему. Его пронзила боль. Скоро боль была разложена на составляющие — он как-то очень неудобно лежал, что-то на него было навалено, нос и рот был плотно забит какой-то гадостью и потому было трудно дышать. Но главное, всё это означало одно — взрыв прошёл, и он остался жив. Николай уже почувствовал, что может двигаться, и сразу начал ворочаться, лихорадочно дёргая туда сюда руками и ногами, и, задыхаясь, кашлять. Эти хаотические усилия не пропали даром. Через некоторое время его захлестнула безумная радость — явственно становилось легче. Он откуда-то выбирался, двигался туда, где было больше воздуха и места. Ещё несколько рывков, и, откинув какую-то доску, он встал на ноги. Он стоял, он определённо стоял, ошарашено озираясь в окружившей его тьме. Ничего не было видно. Куда бы он ни направлял свой взгляд, нигде не было видно ни просвета. Пошарив в кармане, он нащупал зажигалку. В её пламени перед ним открылась картина разрушений.
Удивительно, но сквозь плотное облако поднятой взрывом мельчайшей пылевой взвеси, было видно, что разгром оказались и не такими уж и огромным. Да, широкая полка, где стояла тарелка со взрывчаткой, переломилась пополам, все полки, что были рядом с ней и над ней, также поломались и попадали, так что, там была гора ломанных щепок, битой посуды и какого-то другого хлама. Напротив эпицентра, завалив стол, лежал обожжённый, в разодранной одежде труп тёти.
Видно она и стол приняли на себя основной удар взрыва. Так что некоторые полки вдоль других стен, даже, кое-где остались на месте, хоть и покосились, но банки, похоже все были побиты. Не осталось буквально ни одной целой. Хрустя битым стеклом, Николай подошёл к самому дальнему, глубокому углу, отодвинул кусок оргалита, и убедился, что жестянки полные взрывчатки целы.
Под ногами что-то шипело, сквозь щели половых досок клубился лёгкий дымок, судя по всему там, бурлил коктейль, из натёкших под пол кислоты, ацетона и других неведомых дядиных реактивов из побитых склянок.
Николай отыскал газовую горелку. Долго, сосредоточенно принюхивался, похоже, запаха газа не было. С замиранием зажёг её. Она загорелась. Теперь у него был пусть тусклый, но постоянный источник света.
— Жизнь налаживается — саркастически усмехнулся он, оглядывая разгром.
Тётина неосторожность поставила перед ним ряд неразрешимых вопросов. Ведь если обнаружиться факт её смерти, то будет обнаружена и его лаборатория. В то же время скрывать это долго, тоже не возможно. В любом случае ему больше нельзя тут оставаться, по крайней мере, долго. Само стечение обстоятельств вело его к тому, что ему ничего не оставалось, как удариться в бега. Но, ведь он же собирался идти на войну, так за чем же дело то стало? Но тут он понял, какая большая разница, планировать, готовится, но… иметь возможность в любой момент дать отбой, подождать, ещё немного отложить, и… когда уже назад хода нет. Тоска и чувство безнадёжности и обречённости с невероятной силой захлестнули его. Он стоял посреди разгромленной лаборатории, перед трупом старухи и понимал только, что теперь он действительно одинок, безнадёжно одинок, по настоящему одинок, так же, как когда-то на далёкой планете Туле.