Когда вспышка истерии прошла и к Николаю вернулась способность логически мыслить, то единственное, что он смог придумать, что лаборатория должна продолжить свою работу, пока не хватились тёти. Есть день, два, пока не придёт фельдшерица, за это время надо пластифицировать оставшуюся взрывчатку, наделать бомб и…
— Возможно, удастся зацепиться, первое время, у кого-то из бывших скинов. Ну, хоть один, два, должны же быть не стукачами — перебирал он в памяти своих прошлых соратников, машинально приводя подвал в порядок.
Кое-как установил на место стол. Сгреб по углам кучи битого стекла и обломков, так чтобы по подвалу можно было хоть как-то ходить, не боясь споткнуться или пропороть ступню. И, наконец, он с невероятными усилиями взгромоздил на стол труп тёти, просто больше для него не было места. Он долго с ним возился, кантуя невероятно неподатливое, тяжёлое тело, так, чтобы оно легло на спину.
Предстояло подумать об освещении, своего разгромленного убежища. Одного пламени газовой горелки явно не хватало, к тому же ему нужен был источник огня для процесса пластификации. Поэтому надо было срочно что-то придумать. Копаясь в обломках, Николай нашёл достаточное количество более или менее целых бутылок. Налив в них чуть-чуть бензина, он вставил в горлышко туго свёрнутые тряпки, и скоро закоптило несколько импровизированных светильников, которые Николай расставил по краям стола, посреди которого лежала мёртвая старуха.
И сразу подвал словно бы ожил. Неровный, мерцающий свет породил нервную игру теней, так что казалось — вокруг трупа старухи начался лихорадочный танец, слетевшихся на свежего мертвеца стаями бесплотных мотылей, суетливых сущностей инферно.
Глава 4. Штурм Неба
Постепенно отойдя от отупения вызванного шоком от взрыва, Николаю открылась вся безнадёжность и кошмарность положения, в котором он оказался. Слабость овладела им, сил, и желания что-либо делать уже не было совершенно. Единственно на что его хватило, это поискать что-нибудь, на что можно было бы присесть. Ничего не нашёл кроме упавшей лестницы. Прислонил её к стене и забрался на пару ступенек. С этого ракурса, немного сверху, его поразило, насколько страшно и фантастично выглядел, ещё недавно такой уютный подвал.
В облаке никак не хотевшей оседать пыли, перемешанной с чадом импровизированных светильников, на столе в круге света лежал труп старухи. В неверном мерцании нервно горящих коптилок вокруг забегали тревожные тени, и от того казалось, что, даже, умерев, старуха никак не может успокоиться, и она, и всё пространство вокруг наполнено каким-то едва заметным шевелением, словно мёртвое тело стало центром и источником какой-то странной, почти неуловимой, суетливой и беспокойной жизни. В какой-то момент Николай был настолько близок к безумию, что ему показалась, что трупп ещё дышит. Да, именно дышит! В испуге, и одновременно обнадёженный, Николай спрыгнул с лестницы и бросился к телу. Долго, пристально смотрел на неё. Нет, показалось, она была неподвижна. Он подобрал и поднёс к её губам осколок стекла, на нём не осталось следов от дыхания.
Ему было жаль тёти. Он подумал, что, гори оно всё, надо вызвать священника, пусть отпоёт, но тут он вспомнил попа из его прежней нац-тусовки. Как тот, толстый, рыжий, приходил к ним, именно к молодым, сначала долго пил, потом кричал зиг-хайли, горланил хорсвессели, затем, когда становилось жарко оголялся, снимая рясу, и показывал, то, что у него было вместо нательного креста — там висел железный крест. Но железный крест на голом распаренном пузе — был ещё не концом представления. Дальше шла подробная лекция об онанизме, при этом святой отец к тому времени уже весь мокрый, разогретый алкоголем, красный как рак, давно уже сидящий без рясы, начинал снимать последнее, что было ещё на него надето — свои семейные трусы. Именно начинал, так как широкие, всё разного цвета, и почему-то в аляповатых рисунках дешёвого ситца, трусы на него были одеты в несколько слоёв. Может такое множество трусов, закрывающих место являющиеся источником греховной сути, был последним рубежом защиты от соблазна? И всё это было как-то натужено, неискренне, без огонька, совсем не от души, одно слово — работа, служба.