Таков был обычай, и если кто не хотел ему повиноваться, тем хуже для него. Мать Ауме и Элме погибла в какой-то незначительной войне с кочевниками, когда близнецы были еще совсем малы, а через некоторое время объявился их отец, воин-горец, и потребовал, чтобы ему отдали его детей. Никто, конечно, этого не сделал. Его даже в Крепость не впустили, но он не успокоился, не уехал, рыскал вокруг Крепости и, как и следовало ожидать, был убит одиночным демоном, прорвавшимся сквозь внешнюю оборону.
Элме было четыре года, не больше, но она отчетливо помнила отчаянно жестикулирующую фигурку у огромных стен Крепости, и воспоминание это, внезапно подступая, наполняло ее чувством жгучего стыда, хотя никто никогда не попрекнул ее за пережитое унижение. Она надеялась, что о том постыдном происшествии все забыли. Скорее всего так и было.
Спешившись, Элме взяла коня за повод и кивнула сестре.
– Пришлая тебе не встретилась? – крикнула та со своего места.
Элме сделала отрицательный жест и направилась к конюшне. Она вновь помрачнела. Почему Ауме спросила о Пришлой? Элме недолюбливала ее. Не потому, что были какие-то причины. Нет. И в то, что Пришлая может предать, струсить или нарушить слово, Элме тоже не верила. Таких вообще нет в Крепости, и Пришлая приняла ее законы. Так сказала Гейр, старшая над Крепостью, хотя Пришлая не совершила даже одиночного странствия, обязательного для каждой Проклятой, входящей в возраст. Но Гейр сказала, что переход через Сердцевину и Круг стоят одиночного странствия. Гейр мудра, ее слова не обсуждаются. И все же нечто чужое в пришлой осталось. Правда, свои непонятные разговоры она прекратила и не пытается более смущать умы сестер общины. Но не раз Элме видела, как Пришлая сидит совершенно одна, и при этом лицо у нее такое, будто ей рассказывают необычайно занимательную историю. Глаза защурены, как от смеха, зубы скалит, ну чему она радуется, чему? А хуже всего эта история с мельницей. Ну, сожгли разбойники мельницу, ну, перенес ее владелец на другое место, построил ни с того ни с сего запруду на Хеде, и не стоило бы говорить об этом, но, проезжая мимо, Элме увидела среди строителей Пришлую. Ее конь был привязан к дереву, сама она была без шлема и щита, в руках держала какую-то нелепую деревянную полоску и со смехом указывала на нее остальным. Элме даже собиралась доложить об этом Гейр… но не сделала этого. В Крепости не доносят на своих. Однако оттого, что Элме сама добровольно отказалась от задуманного, неприязнь стала еще острее. И вот теперь Ауме, ее близнец, спрашивает о Пришлой.
Она отвела коня в стойло, вычистила, засыпала ячменя – все это в том же ожесточении духа. Поручение Гейр – вот что сейчас нужно. Но к Гейр нельзя являться без дела.
Выйдя из конюшни, Элме увидела Хлек, отпустившую своих подопечных, и подождала, пока та приблизится.
– Какие новости?
– Гейр вернулась с отрядом из припустынной полосы. Все спокойно на южной границе.
Все спокойно, и не на ком отвести душу. Что ж, будем ждать поручений. Их может быть много до вечера. А пока над Кругом наступал жаркий полдень.
Был жаркий полдень над Кругом, и Ассари не знал, сколько ему еще придется проторчать на месте. Колесо увязло прочно, а вытащить повозку собственными силами он не мог. Вот что значит – чересчур полагаться на память! Думал, что знает здесь все тропы, ехал в утреннем тумане, как по Городу, и на тебе – увяз. А может, ее раньше и не было, болотины этой. В Круге, что ни год, все меняется. Все, кроме людей.
Конечно, он мог выпрячь лошадь и ехать дальше. Но бросить повозку с товаром, закупленным на свои кровные! А все эти Проклятые, будь они… Хоть они и так прокляты, что им… Он уселся в тени и стал думать. А что думать? Отступать некуда.
То, что говорили о нем в Городе и дальше, по Сердцевине, на северных границах и в Приморье – будто бы он обошел все пределы Огмы и знает, как выглядят самые отдаленные углы стран Мира, – было правдой. Но родился он в Круге. Там же и вырос и лишь в юности покинул его, не видя ничего привлекательного в доле оброчного земледельца. Как все уроженцы Круга, Ассари с младенчества воспринял преклонение перед воительницами Крепости. Затем, повидав мир, он научился оценивать их более трезво. Теперь он знал, что они грубы, невежественны и порой безжалостны, что в Крепости царит жестокая муштра, безоговорочно подавляющая всякую иную деятельность. И все же он предпочитал их Служение тупому самодовольству тех, других.