- Ты чего орешь, горемычная? – мама появилась в кухонном проеме.
- Мамочка, - прошептала я и обливаясь слезами бросилась в ее объятия.
- Ну что ты, что ты, не надо, все уже прошло… - мама, приобняв меня за плечи, гладила по спине. – Все прошло, моя девочка. Тихо, солнышко, все хорошо. Все будет хорошо.
Я плакала навзрыд. Как-будто накопленные годами слезы, наконец-то нашли выход. Мамина домашняя кофта пропиталась потком моих слез, а мамины руки продолжали гладить мою спину, волосы, утирали ручейки на щеках.
- Все пройдет. Давай-ка умоем личико, - как маленького ребенка уговаривала меня мама, подведя к раковине. Она включила теплую воду и осторожно умыла мне лицо, стирая остатки соленых капель.
- Вода заберёт все печали, знаешь это?
Вода заберёт и простуду, обиды.
И то, что случилось тем солнечным летом,
Она унесёт. Вы останетесь квиты.[1]
- Папины? – успокоившись, я села на стул, положив больную руку на стол перед собой.
- Папины, милая, папины, - вздохнула мама, наливая воду в электрический чайник. – Заварю-ка я тебе мелиссу.
- Мам, а он?.. – я не могла заставить себя договорить, но тишина в доме наводила на определенные мысли.
- Он ушел, – мамино лицо будто мгновенно осунулось и посерело. – Я сказала ему, что если он не уйдет сам, я вызову полицию. Он выбрал первый вариант. Влад пока еще поживет немного у нас. Ему тоже надо собраться с мыслями и решить важный вопрос, касающийся его будущего. К тому же, Влад обещал, если что-то случиться, если Миша… Михаил Александрович предпримет хоть одну попытку навредить мне или тебе еще больше, чем есть сейчас… Влад будет свидетелем против собственного отца.
Я посмотрела на маму. В ее глазах была боль, но также и решимость, которую я никогда раньше не видела. Она выключила закипевший чайник, залила траву кипятком, затем подошла ко мне, села на корточки и крепко обняла.
- Я не позволю никому причинять тебе боль, Женя. Никогда. Мне очень жаль, что я ничего не замечала. Я не знаю, как все исправить. Я… мне жаль… правда жаль… - теперь была мамина очередь заливать мою одежду слезами. А моя – успокаивающе гладить ее по голове.
И хотя сейчас мне было очень тяжело, но в тот момент я чувствовала не только боль в руке, в сердце, но и облегчение. Тяжелый груз, который я несла так долго, наконец-то упал. Впереди было много боли и восстановления, но я знала, что теперь мы с мамой справимся. Вместе.
Оказалось, что без сознания я пробыла совсем недолго. Мама сказала, что я очнулась, когда она орала на своего, надеюсь в скором времени бывшего, мужа, пытаясь выпихнуть его из квартиры. Влад по маминым же словам взял надо мной шефство, помог дойти до своей комнаты, вызвал врача и сидел со мной рядом все время. Ушел к себе, только когда я уснула от успокоительных, которые дал врач. Самое удивительное, что я ничего этого не помню. Мамины слова никак не укладываются в моей голове и никаких картинок не вызывают. Влад сидел со мной? Не издевался, не триггерил, а успокаивал и помогал? У меня складывалось ощущение, что я проснулась не в своей реальности, а в вымышленной. В той, где может быть всё и не идеально, но точно намного лучше, чем в действительности. Отчим покинул мой дом и мне больше не надо будет гулять до поздна, боясь наткнуться на него в своей же квартире. Да и маме мне теперь будет проще смотреть в глазах. И хотя она знает страшную правду, вместе мы точно справимся и все переживем.
Часы на тумбочке показывали 2 часа ночи, но спать совсем не хотелось. Видимо выспалась за те три часа, что была в отключке. Я сидела на кровати и занималась рисованием: самым привычным для меня способом избавления от эмоций.
На странице блокнота в полный рост я нарисовала девушку. Она словно парила над землей, запрокинув голову в небеса. Волосы свободно струятся за ее спиной. Из груди девушки пробиваются тонкие линии света, пока еще едва заметные, растворяющиеся в воздухе. Но с каждым взмахом моего карандаш, линии становятся все более четкими и контурными. Это лучи исцеления. Линии света, пробивающиеся из раненой груди. По бокам, сзади и возле ног девушки появились темные пятна и вихри, обрывки ломанных линий и цепей. Цепи. Со сломанными звеньями, рассыпающиеся в прах, горящие пламенем, разрывающиеся от усилий моего карандаша. Весь рисунок кричал о свободе, об избавлении от страха и боли. О жизни и исцелении.