Это был не секс. Это был акт насилия над реальностью. Над тем, что с нами сделали. Над тем, во что мы превратились. Мы крушили друг друга, чтобы на секунду забыть, что мир крушит нас.
Когда волна накатила, это не было сладким облегчением. Это был болезненный спазм, выворачивающий всё нутро наизнанку. Я закричала, не в силах сдержаться, и он тут же зажал мне рот своей ладонью, заглушив звук. Его собственное тело содрогнулось в немой судороге, он вогнал себя в меня в последнем, глубоком толчке и замер, тяжело дыша мне в волосы.
Тишина, что наступила, была оглушительной. Мы оставались в той же позе, сплетённые, покрытые потом и, возможно, слезами — я даже не поняла, чьими. Боль медленно отступала, оставляя после себя пустоту. Но не ту, страшную пустоту отчаяния. А чистую, выжженную. Как поле после пожара. Теперь на нём можно было строить.
Он осторожно высвободился, отступил. Его лицо в полумраке было усталым и… спокойным. Как у солдата после тяжёлого боя.
— Лучше? — спросил он хрипло.
Я соскользнула со стола, ноги подкосились, но он поймал меня. Я оперлась о его грудь, чувствуя бешеный стук его сердца, замедляющийся.
— Не знаю, — честно ответила я. — Но тише. Внутри… тише.
Он кивнул, как будто получил ожидаемый результат. Затем наклонился, поднял с пола мою футболку и натянул её на меня.
— Иди спать. Теперь сможешь. Я додежурю.
В его движениях не было ни капли смущения или ложной нежности. Была практическая забота. Как о своём оружии после чистки. Это должно было обидеть. Но почему-то… успокаивало. В этом новом мире не было места сантиментам. Была только функциональность. И мы только что выполнили важную функцию — не дали друг другу сломаться.
Я вернулась в спальник. На этот раз сон навалился почти сразу, тяжёлый, без сновидений.
Я проснулась от его тихого голоса. Он сидел рядом на корточках, уже одетый, собранный.
— Рассвет. Пора двигаться. Машина будет через час на старой лесной дороге в двух километрах отсюда.
Я кивнула, быстро собрала свои жалкие пожитки. Мы вышли из дома в серый, промозглый рассвет. Лес пах сыростью и хвоей. Он шёл впереди, прокладывая путь, постоянно оглядываясь. Я следовала за ним, ступая в его следы.
Когда мы подходили к условленному месту, он вдруг остановился и обернулся. Его взгляд был пристальным, оценивающим.
— Ты держишься. Хорошо.
— У меня нет выбора, — сказала я.
— Выбор был вчера. Согласиться или нет. Ты согласилась. Значит, держишься.
Он повернулся и пошёл дальше. А я осталась на секунду, глядя ему вслед. Он был прав. Я сделала выбор. Не между жизнью и смертью. А между тем, чтобы сломаться, и тем, чтобы идти дальше. Даже если идти придётся по краю пропасти, держась за руку того, кто когда-то хотел меня уничтожить.
И это, чёрт побери, было самым безумным и самым правильным решением в моей жизни. Мы были двумя половинками сломанного клинка, скреплёнными кровью, опасностью и этим грубым, животным пониманием, что только вместе мы — оружие. По отдельности — просто железный лом.
И впереди, сквозь туман, уже виднелись огни одинокой машины. Следующая точка на нашей карте бегства. Следующая глава в учебнике по выживанию, который мы писали кровью, дымом и языком тел, научившихся говорить друг с другом без единого слова.
ГЛАВА 11: СТАРЫЕ ПЕСНИ НА НОВЫЙ ЛАД
От лица Егора
Машина оказалась раздолбанным микроавтобусом, в котором пахло рыбой, махоркой и отчаянием. За рулём — молчаливый тип с лицом, на котором читалась вся тяжесть постсоветского пространства. Его звали Вадим. Наш контакт на первом этапе. Он кивнул, указав молча на задние сиденья, заставленные ящиками.
Мы ехали вторые сутки, петляя по проселочным дорогам, минуя города. Катя — Анна — спала, уткнувшись головой в рюкзак, её дыхание было ровным. Она адаптировалась. Быстрее, чем я ожидал. Её сон был теперь чутким, но глубоким, как у солдата. Она ела что давали, не морщась. Молчала, когда нужно было молчать. И наблюдала. Всегда наблюдала.
Я не спал. Паранойя была моим старым товарищем, и теперь она поселилась со мной навсегда. Каждый встречный автомобиль, каждый вертолёт на горизонте — потенциальная угроза. «Организация» не отпустит просто так. Кило мяса, сбежавшее с крючка, да ещё и прихватившее папку с компроматом… за нами уже должны были идти.
Вадим внезапно свернул с грунтовки на едва заметную колею, ведущую в чащу. Через пятнадцать минут мы остановились у покосившегося лесного кордона, с виду заброшенного.