— Здесь ночь, — буркнул он, первый раз за много часов открыв рот. — Утром — дальше. Воды в колодце есть. Печку можно растопить.
Он остался в машине, мы зашли внутрь. Изба была одной комнатой, но крепкой. Катя осмотрелась, её взгляд зацепился за старую, запыленную гармонь, валявшуюся на полке.
— Ностальгия, — сказала она без эмоций.
— По чему? Ты в таких избах не росла, — я сбросил рюкзак, начал проверять помещение на предмет «сюрпризов».
— По простым вещам. По вере в то, что мир может быть простым.
Я фыркнул, отодвигая прогнившую половицу ногой.
— Мир никогда простым не был. Просто одни его сложности прячут за деньгами, другие — за грязью. Суть одна.
Она подошла к гармони, сдула пыль, провела пальцами по клавишам. Раздался дребезжащий, фальшивый звук.
— Ты умеешь? — спросил я, больше чтобы разрядить тишину.
— Бабушка учила. В деревне, куда меня отправляли на лето, чтобы «не избаловать», — она попробовала сыграть несколько аккордов. Получалось коряво, но мелодия угадывалась — старая, грустная русская.
— «Тёмная ночь», — опознал я.
Она кивнула, не переставая играть. Пальцы её вспоминали. Звуки становились чище, складываясь в знакомую, тоскливую мелодию. Она запела. Тихо, сначала неуверенно, потом громче. Голос у неё был низким, хрипловатым, не поставленным, но живым. Удивительно живым посреди всего этого дерьма.
*«Тёмная ночь, только пули свистят по степи…»*
Я замер, слушая. Эти строки о войне, о любви, о тоске по дому звучали сейчас так иронично и так… уместно. Мы оба были в своей тёмной ночи. И пули — реальные или метафорические — уже летели.
Она допела куплет и оборвала, резко сняв руки с гармони.
— Чёрт. Задолбала эта тоска.
— Не тоска, — сказал я неожиданно для себя. — Правда. Ты поёшь про неё. Про нашу ночь.
Она повернулась ко мне. В свете керосиновой лампы её лицо казалось вырезанным из тёмного дерева.
— А у тебя есть что-то, что напоминает о «простой жизни»? Кроме умения убивать и прятаться?
Вопрос застал врасплох. Я рылся в памяти. Детство было смазанным пятном: интернат, потом улица, потом «вербовка». Не было ни бабушки, ни гармони, ни тёплых воспоминаний. Были только навыки.
— Нет, — коротко ответил я.
— Жаль. А то мы могли бы обменяться. Я бы научила тебя играть на этом, — она ткнула в гармонь, — а ты бы научил меня… не знаю. Вязать морские узлы. Или бесшумно открывать любую дверь.
В её голосе прозвучала первая за долгое время искорка чего-то, кроме выживания. Иронии. Может, даже намека на… нормальность.
— Бесшумное вскрытие дверей пригодится больше, — парировал я, и уголок моей губы сам собой дёрнулся. Почти улыбка.
— Сомневаюсь. Гармонь может пригодиться, если нужно будет отвлечь стражу чарующей музыкой, — она снова тронула клавиши, извлекла пару похабных, весёлых аккордов какой-то плясовой.
И я рассмеялся. Коротко, хрипло, неожиданно для самого себя. Звук был непривычным, ржавым.
Она смотрела на меня с лёгким удивлением, а потом и сама улыбнулась. Настоящей, не защитной улыбкой. Впервые за всё время.
— Боже, — прошептала она. — Мы сошли с ума. Сидим в развалюхе, за нами охотятся киллеры, а мы говорим о гармони.
— А что ещё делать? — я пожал плечами, подошёл и взял у неё инструмент. Попробовал что-то наиграть. Получилось ещё более дурацко и фальшиво, чем у неё. — Чёрт. Сложнее, чем кажется.
— Давай сюда, — она снова забрала гармонь, села на скрипучую табуретку. — Вот, смотри. Это — басы. Это — клавиши. Проще простого.
И она стала показывать. Объяснять. Её пальцы ловко бегали по клавишам и мехам. В этот момент она не была беглянкой Анной. Она была Катей, которая в далёком, другом мире училась чему-то бесполезному и прекрасному. А я стоял над ней, слушал и пытался повторить. И у меня получалось всё так же паршиво.
Этот абсурдный урок длился, может, двадцать минут. Но за эти двадцать минут что-то сдвинулось. Стена между «им» и «ей», между «жертвой» и «хищником» дала трещину. Мы были просто двумя людьми в глуши, делающими что-то глупое, чтобы не сойти с ума.
Внезапно снаружи послышался звук двигателя. Не нашего микроавтобуса. Другого. Более мощного.
Мгновенно вся легкость испарилась. Я выхватил пистолет из-за пояса, погасил лампу. Катя вскочила, отбросив гармонь, её рука потянулась к ножу в моём рюкзаке.
— К окну, — приказал я шёпотом. — Справа. Я — слева.
Мы заняли позиции. Я выглянул в щель между ставнями. На поляне, рядом с нашим микроавтобусом, стоял внедорожник. Чёрный, без номеров. Из него вышли два человека. Не Вадим. Двое других. Один подошёл к нашему водиле, о чём-то говорил. Второй осматривал местность. Его взгляд скользнул по нашей избе.