Бессмысленным казался этот деревянный замок у озера. Бессмысленной — эта жизнь в ожидании удара, который рано или поздно придёт. И самый чёрный, самый липкий парадокс: она. Единственное, что имело смысл, была единственной причиной, по которой этот удар будет смертельным. Для неё.
Мысль, отточенная как лезвие, вонзалась в мозг снова и снова: *«Ты её погубил. Ты принёс смерть в её жизнь. И единственный способ исправить — исчезнуть. Навсегда»*. Но исчезнуть без неё… это было равносильно смерти уже сейчас. Или хуже.
Я не планировал заходить в лавку на окраине городка. Но ноги сами понесли. Купил бутылку местной самогонки — жёсткой, палёной, той, что пьют, чтобы забыть, а не чтобы почувствовать вкус. Выпил первую стопку, стоя у прилавка, глядя в потрёпанное лицо продавца. Он смотрел на меня без интереса. Ещё один русский с деньгами и проблемами — не редкость в этих краях.
Дорога домой превратилась в пьяный бред. Я шёл, спотыкаясь о корни, бутылка болталась в руке, жгучая жидкость внутри подливала масла в огонь саморазрушения. *«Она слишком хороша для этого. Для тебя. Она должна была выйти замуж за какого-нибудь скучного миллионера, рожать детей, ненавидеть свою жизнь по-тихому. А не прятаться в лесу с киллером»*.
Я пришёл к дому уже в густых сумерках. Свет в окнах горел. Она ждала. Мысль об этом — что она там, живая, тёплая, *верная* — обожгла сильнее самогона. Верность в нашем мире — слабость. Смертельный изъян.
Я распахнул дверь с такой силой, что та ударилась об стену. Она стояла посреди гостиной, у стола, где уже было накрыто к ужину. Увидев меня, её лицо сначала отразило облегчение, затем — настороженность, когда она учуяла запах.
— Ты… — начала она.
Я не дал договорить. Швырнул пустую бутылку в камин. Стекло разбилось с удовлетворяющим звоном.
— Заткнись, — прошипел я, сбрасывая куртку на пол. — Просто… заткнись.
Я подошёл к ней. Шатаясь. Она не отступила. Подняла подбородок.
— Ты пьян.
— Божественная наблюдательность, — я засмеялся, и звук вышел горьким, рваным. — Да, пьян. Потому что трезвым смотреть на это… на нас… невозможно. Это цирк уродов, Катя! Ты понимаешь?
— Понимаю, что ты жалеешь себя, — её голос был ледяным. — Ищешь оправдание, чтобы снова стать тем, кем был? Холодной железкой? Давай, стань. Но не пойми неправильно — я не буду ждать, пока ты протрезвеешь и снова начнёшь строить из себя человека.
Её слова попали в цель точнее любой пули. Я рванулся вперёд, схватил её за плечи, прижал к стене. От неё пахло мылом и чем-то домашним, съеденным на ужин. Этот нормальный, человеческий запах сводил с ума.
— Я и есть железка! — проревел я ей в лицо. — И ты привязала себя к этой железке! Ты сломаешься, когда начнётся настоящее! Когда они придут, и я не смогу их всех убить, и они возьмут тебя, и сделают с тобой то, что делают с… с жёнами предателей! Ты представляешь?!
Глаза её расширились не от страха. От ярости.
— Представляю. И знаешь что? Меня не волнует! Потому что если это случится, это будет потому, что мы пытались! А не потому, что ты здесь, в нашей единственной безопасной норке, устроил истерику и напился в говно!
Она вырвалась, оттолкнув меня с силой, которой я от неё не ожидал. Я отлетел, споткнулся о ковёр и рухнул на пол.
— Ты думаешь, я не боюсь? — она стояла надо мной, её фигура казалась огромной в свете лампы. — Я боюсь каждый день. Но я не скулящая сучка! Я твой напарник, чёрт возьми! Или ты так и будешь видеть во мне хрупкую барышню, которую нужно защищать, даже если для этого нужно унижать её своим пьяным нытьем?!
Я лежал на полу, смотря на неё снизу вверх. Самогон вывернул наружу всю грязь, всю чёрную пену, что копилась внутри. И её слова… они были как холодный душ. Унизительные, жёсткие, спасительные.
— Я не хочу, чтобы ты… видела то, что они могут сделать, — пробормотал я, закрывая глаза.
— Я уже видела. В подвале. Помнишь? — её голос стал тише, но не мягче. — И я справилась. Не идеально, но справилась. А ты сейчас… ты хуже, чем тот парень в подвале. Ты сдаёшься, даже не вступив в бой.
Она была права. Абсолютно, беспощадно права. Пьяная волна саморазрушения схлынула, оставив после себя стыд. Горячий, унизительный стыд.
Я поднялся на локти. Она всё ещё стояла надо мной, скрестив руки. В её позе не было ничего от той женщины, что танцевала для меня танго. Это была воин. *Мой* воин.
— Прости, — выдохнул я. Это слово далось тяжелее, чем любое убийство.
— Не надо, — она махнула рукой. — Извинения — для нормальных людей. У нас другие критерии. Встань. Умойся. И закрой свою хлюпающую глотку едой, пока я не передумала и не вышвырнула тебя ночевать в сарай.